Он был дитя, но в зрелом теле мужа,
и голос хрипл, как будто бы простужен.
И речь его лилась потоком горным.
Он помышлял, без устали, о горнем.

Он исходил барханы и равнины,
его терзали холод, голод, псины,
он был одет во вретище, рванину,
и когда били — обращал щеку и спину.

Он слышал голос, как бы ниоткуда,
и походя творил за чудом чудо.
Он видел свет в темнейших, лютых душах,
и мало говоря подолгу слушал.

Его то гнали, то кормили хлебом,
землей бросали и грозили небом,
с ним спорили, его кляли, ругали матом,
и прятали всем миром от стражников по хатам.

Он не учил, скорее, то были мысли вслух,
но тот, кто услыхал их, в том возгорался дух,
тот видел, видел правду, как будто бы прозрел,
в том зарождалась жизнь и плод познанья зрел.

Но видящие верно, в любые дни, года,
всегда противны власти, идущей не туда.
И власть его того, на плаху да на крест,
предательство в саду, томление, арест.

Так завершался путь чистейшего дитя,
не дрогнули они, смертельный путь продля.
Он умер в тишине и ливень смыл следы…
И там где кровь была, давно цветут сады.

Он умер, но забыть его мы не смогли.
И по сей день его слова полны любви,
и пламенеет дух и там, где лишь угли,
вдруг разгораются великие огни.