Прежде, чем начать пространный монолог об одиночестве, хотелось бы ответить на вопрос: «Почему я одинок?» или «Кто я?». Если социально, то гопник, то есть выходец из рабочей среды, с окраины города, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Я не имею высшего образования, но окончил ПТУ, поэтому мне хватает благоразумия не считать себя человеком образованным и, тем более, ученым. Все, что я могу — это попытаться сказать не «о чем-то», но «что-то». Если же я решу презентовать себя в области духовной, то я христианин, безусловно, философ отчасти и поэт временами. То есть моё желание познать то, что лежит вне рамок мира человеческого, больше моего желания остаться в этих пределах. Это говорит скорее о моем мистическом отношении к жизни, к Христу, к свободе, чем об отношении магическом.
Моё одиночество стало осмысленным ближе к двадцати годам. До этого оно присутствовало, но умом идентифицировано не было. И, слава Богу. Ибо сосотояние юношеского максимализма и без того обременительно. Так что же такое одиночество в моем контексте? Или, если хотите, моё одиночество. Поначалу это вполне невинное чувство собственной избранности, чувство комфортное, питающее тщеславие и до поры не налагающее ответственности. Гипертрофированное эго, смешанное с интуицией и, Бог знает, с чем еще. Потом, по мере моего взросления, одиночество стало приобретать характер всё более осмысленный и от того более пагубный. Я начал искать людей. У меня возникла необходимость в общении, зачастую общении наносном, лицемерном, фундаментом которого явилась страсть к саморазрушению и, что важнее, страх перед физическим одиночеством. В какой-то момент я сделался существом человекозависимым, перестал заглядывать в себя и, словно бы расстворился в массовом сознании, точнее безсознательности, толпы. Мне неинтересно с собой, но интересно с людьми. Дальше мне сделалась безинтересна толпа, но интерес к себе не вернулся. Но так жить сложно, и потому что-то во мне, не особо со мной согласуясь, породило Марию. Она стала моим золотым тельцом, моим идолом, мысли о котором и общение с которым избавляли меня от одиночества, и я мог считать себя человеком и жить. Вышло печальное безвекторное движение, сначала я стал проекцией своей псевдоизбранности, что сделало меня одиноким и чуждым относительно общества, потом я переменился и превратился в часть общества, точнее – толпы, и стал одинок относительно самого себя, затем я отверг толпу и подчинил себя кумиру, став чуждым внутренне как толпе, так и себе самому. В конце концов, мою душу наполнила ненависть к себе же самой. Иногда, я сидел в подъезде и резал себя ножом, и бил по лицу, и рвал волосы, и выл, и страшно рычал, царапая стены и разбивая о них кулаки. Мой идол отказался выполнять свою функцию, переехал в иной город и оборвал отношения бесповоротно. Одиночество набросилось на меня тут же и задало мне ту еще трепку. Вскоре сосотоялось моё знакомство с Хищником. Жестким, нечистым на руку бизнесменом, который избавил меня от одиночества. Я прислуживал ему, исполняя обязанности «шестерки» или, как говаривал незабвенный Остап, «обязанности прислуги за всё». Помню сцену, когда я проштрафился и должен был встать на колени и молить о прощении. Горячее чувство стыда и холодный кафельный пол, холодивший колени. Тогда этот контраст показался мне забавным и символичным. Хищник часто поколачивал меня, часто унижал. Но все же мы были напарники, и остальной люд меня уважал и побаивался. Что же до стояния на коленях и отеческих подзатыльников, так сам виноват. И все бы ничего, но произошел коллапс. Однажды ко мне пришло откровение. Всякое неодиночество в моем понимании, то есть субьективно, является обьективным рабством. Я не желал быть одиноким, но я не желал быть рабом. Ощущение пушки, которая выстрелила сама в себя. Меня разорвало, и механизм саморазрушения включился и заработал мощно. Даже очень мощно. С Хищником было разорвано, но не покончено. Вся моя жизнь, окружающий мир, системы, идеи, люди, всё предстало в совершенно ином виде. Я много пил, употреблял наркотики, жил на улице и бунтовал. Против милиции, банков, бандитов, против мира в общем и общества в частности. Бунтовал вовсе не ради результата, но ради бунта. Бунт стал единственной формой существования, в которой борьба моего одиночества (невыносимо – выносимого) и неодиночества (выносимо – невыносимого) сходила на нет. Бунт консолидировал меня, собирал из частей в целое, направлял к чему–то, что экзистенциалисты могли бы назвать свободой. Бунт уводил меня из мира человеческого и даже страх обращал в удовольствие, ибо против него тоже можно бунтовать. Именно бунт привел меня сначала в подъезд, потом прочно закрепил на обочине материальной жизни и под занавес решил увести за край. Я видел море, раскинувшееся в середине Урала, я хотел слиться с ним посредством выхода с балкона. Я видел Джима Моррисона, я слышал, как звезды читали стихи Иосифа Бродского. Я любил грибы ЛСД и бунт, в котором обрел истину. Вскоре, однако, произошел очередной коллапс. Исчезла сила. Я не мог больше бунтовать, просто не мог. Ни физически, ни душевно, ни как- то еще. Я, раздавленный и голодный, лежал на бетонной лестнице и не имел сил даже на вскрытие вен. Одиночество и неодиночесто, сшибаясь в моем несчастном теле, сжирали моё «Я», насилуя его попеременно. Не знаю как, но я сумел вылезти на улицу. Там, в светлом мире, я встретил Девушку. Она была необыкновенна, она любила меня. Она ушла из дома, пойдя против воли семьи, и ночевала в подъезде вместе со мной. Она пила горькую водку разбавленную сладким соком. Странно, но ее присутствие уводило меня от чувствования внутренней войны, и я глядел на одиночество и неодиночество по-другому. Как на процессы протекающие не во мне, как на реку, в которой ты вроде бы стоишь, причем по пояс, но все же не пренадлежишь ей. Я пытался заразить Девушку своими идеями, своим мироощущением, но она не заражалась. Её поразительный иммунитет был обусловлен, я осознал это вскоре, любовью. Наш союз креп и становился глубже. Так вышло, что вскоре мы вместе, взявшись за руки, как новые Адам и Ева, пришли к Христу, то есть стали Его учениками. И уже во Христе проблематика неодиночества и одиночества решилась в пользу любви, когда все позволительно, но ничто не должно тобой обладать. Иными словами, одиночество в толпе – это бессознательное рабство, неодиночество – это рабство в той или иной степени сознательное, одиночество, как бунт – это вечное стремление скинуть кандалы и оковы, но опять-таки оковы раба. И только любовь – свобода свободного изначально, вне Христа наличие которой, по сути, не возможно. Ибо характер свободы иррационален и сверхестественен, тогда как именно попытки постигнуть сверхестественное при помощи естественной философии и прозаического разума привели меня к краху, из которого я воскрес фениксом, точнее был воскрешён. Все изложенное выше является фактом, во всяком случае, в одной конкретной жизни. В моей.