— Понимаешь, я как чувствовал…
— Да не дурак уж… Ну-ну…?!
В большом, просторном помещении, два мужских голоса звучали бы громко, с эхом, и, наверно, глушили их самих, если бы не гудение, отовсюду.
— Всю смену сердце выделывалось – я двадцать чашек кофе выпил. …Она так весело хихикала с кем-то, по телефону. Идиот я, что не поинтересовался – с кем. Потом вспомнил: последнее время, ей постоянно весело, как только мне на смену – Авдеев, в белом халате, судорожно сжал чашку.
— Вот уж…! – в таком же халате, с заинтересованностью, слушал его Грищенко.
— Первый, подъем на восемь – грозно затрещало из рации, и загорелась зеленая лампочка на пульте, перед мужчинами.
Авдеев щелкнул тумблером на панели приборов пульта.
— Первый, опускаю на семь – ответил он, и прошелся глазами по датчиках, и лампочках, которыми было забито все огромное, как зал консерватории, помещение.
— И что? – потребовал продолжения Грищенко.
— А что? – продолжил Авдеев. – Еле уговорил Глухова прийти пораньше – подменить меня. Переругался со всеми и рванул домой, с нарастающей паранойей.
— Третий, подъем на пять – прозвучало из раций, и загорелась, другая, зеленая лампочка.
— Третий, опускаю на пять – откликнулся Авдеев, и щелкнул тумблером.
— Надо было позвонить, проверить – подсказал товарищу Грищенко.
— А толку…?! – обреченно ответил Авдеев и задумался.
— Второй, подъем на девять – прохрипела рация.
Лицо Авдеева стало настолько грустным, что Грищенко показалось, будь-то постарел он на лет пятнадцать, за две секунды. Плечи бессильно опустились, от чего его фигура стала еще щуплее. Чашка вот-вот вывалится из рук.
— Ну, ну – дальше, дальше! – потребовал Грищенко.
— Так вот, пригнул я в машину и погнал. Да только быстро добраться не удалось – бензонасос забарахлил – вообще скверная примета…
— Второй, подъем на пять! – повторила рация.
— Пока добрался, был уже на взводе. Подъехал к двору, гляжу: во дворе, возле крыльца, чей-то велосипед стоит. И главное: очень знакомый велик! Зашел во двор, взглянул в глаза предателю-псу, и подошел к двери…
— Авдеев, опускай стержень! – донеслось из рации.
— И что?! – сгорая от любопытства, спросил Грищенко.
— И ничего! То есть никого. Но на кухне обеденные приборы, для двоих, расставлены.
— Авдеев, твою мать, экзоэнергетика повышается, охлаждай реактор! – провопила рация, и на пульте загорелось несколько красных лампочек.
— Захожу в гостиную – никого! Дети у тещи… – продолжил Авдеев.
— Вы что там вообще охренели?!!! Бл…!!! Сейчас приду, всех поубиваю нах…!!! Где старший смены?!!! – сбесилась рация.
«Старший смены» — было написано на бейджике у Грищенко, но в данный момент он к этой надписи отношения не имел. Он был полностью вовлечен в рассказ друга.
— Поднимаюсь на второй этаж, подхожу к спальне… Дверь закрыта. Я к ней ухом – звуки характерные. Я на ватных ногах захожу в другую комнату, хватаю утюг…
— Утюг?! – восклицает Грищенко.
— Да… Понимаеш — аффект – отвечает Авдеев.
Посмотрев на внушительный синяк у Авдеева, под левым глазом, Грищенко поверил.
За спинами мужчин, под звуки серены, появился двухметровый, крупный человек, в халате, и с бородой. Человек стремительно подался к мужчинам.
— И вот схватив одной рукой утюг, а второй сердце, которому не хватало места в груди, выбиваю ногой дверь спальни и…
— БАБАХ!!! – орет, оглушающим басом, мужчина с бородой.

Когда скорая, забирая Авдеева, отъехала от АЭС, Грищенко, в сменных штанах, уже доблестно продолжал ответственную смену.