Она мечтает о побережье
с большой террасой, выходящей к морю,
где шум прибоя, словно мыслям вторя,
кричит о сладкой боли, что меж ребер
ползет наверх.И изрыгает криком
свои мечты о береге и доме,
и пастмурной весне…

Твой новый год в разбитых вазах,
в сухой гортани из картона,
он прячется в любовных стразах
семьи непрочного гандона,
он вылетает из бутылки
и испоряется во мгле,
как пар от прачки после стирки,
как пар от крови на игле…

А зимой не выпал снег,
только капли на платформе…
Участковый в белой форме
голубей голодных кормит,
плесневелый крошит хлеб.

И зимой не видно звезд,
стая псов на полустанке
смотрит на пивные банки,
что оставил бомж в ушанке,
улетая в царство грез.

 Иногда мне казалось, что электричка за окном — это вовсе не электричка, а просто длинная блестящая змея. Она полза с Московского вокзала куда — то далеко-далеко, туда, где в небольших деревушках живут старики и, иногда, дети.
Часто поздней ночью, я смотрел в окно и видел огоньки бегущего поезда. Мне самому хотелось стать поездом.
А затем наступало утро. Я просыпался с первыми лучами солнца, одевался, умывался, ел и выходил на улицу…
Ранним утром никого нет, только дворник. Каждый раз разный.
Остановка. Столпились коршуны: старухи, пожилые женщины, толстые пожилые мужчины, школьники и т.д.
Как-только подошел автобус, вся толпа ринулась в него. Я тоже.
Пробка. Душно, автобус не едет. Какой-то дед ударил локтем другого деда, они начали бурчать друг на друга. Присоединились пожилые дамы. Кондукторша тоже побурчала, хотя на самом деле ей на всех насрать.
Сначала мне было интересно наблюдать за такими автобусными ссорами, а теперь скучно.
Скучно…
Жизнь вообще не должна быть скучной, тогда есть риск стать неудачником.
Клонит в сон. Каждый в автобусе страстно желает спать. Абсолютная пустота в глазах, да и в голове тоже. Поездка похожа на медленную пытку.
Наконец, моя остановка.
Я выхожу из автобуса, закуриваю. Тутже подбегает небритый полубомж и просит сигарету. Я не могу ему отказать, потому что с детства не умел отказывать.
Школа
Не могу стать злым, а значит не могу влиться в социум.
Общество злое, добрые для него не предназначены.
Уроки окончены. Выхожу на улицу. Поют птицы, солнце светит. Болит голова, надо улыбаться. Улыбаться и махать.
Иду один. Вокруг люди. Чувствую себя хорошо.
Одиночество — противоположность обществу. Общество злое, я добрый, следовательно одинокий.
Мысли лезут в голову.
Голова — это огромный унитаз, в который насрет любой встречный, если захочет. Труба засоряется. Некоторые чистят, некоторые так с говном и ходят.
Люди — дураки. Я тоже дурак. Вообще, умных не существует. Есть хорошие актеры, не более.
Все люди повреждены, надо их починить.
Вообще, плохих людей не существует. Человек — не телевизор, телевизор может быть плохим или хорошим, а человек — нет.
Что такое зло? Не знаю, ведь то, что зло для меня — добро для других. Слишком относительные это понятия, чтобы воспринимать их всерьез.
Мысли медленно растекаются по моему мозгу. Смотрю на асфальт. Асфальт — это единственное, что я могу разглядывать часами, и мне не надоедает.
Дом. Пахнет едой.
Мы едим, чтобы жить, или живем, чтобы есть? Еда превратилась в идол.
-В чем смысл жизни?
-В хорошем пищеварении…
Стыдно, товарищи. Хоть я и сам такой.
Вечер.
Звезды расспыпаны по небу, но здесь этого не видно.
Небо отражает свет фонарей железнодорожной станции.
При сцепке вагоны издают звуки, похожие на предсмертный ор слабоумного озабоченного великана, удовлетворившего свои низменные потребности.
Ночь.
Пытаюсь уснуть, но в голову лезут мысли и я просто включаю компьютер и избавляюсь от них.
Утро…
Через несколько часов подъем. Опять опоздаю, опять скажу, что попал в пробку, опять как-нибудь выкручусь.
Это нормально.
Главное не думать о завтрашнем дне…

осень 2010 год

Напомаженные губы истерички магазина,
а над ним толстуха небо гонит серую скотину.
Пасть оконного зеваки и кирпичная громада
над блестящим небосводом из разводов звездопада.

Зубы желтые фасадов и цветы вчерашней жизни
на кусочке шоколада. Я опять четвертый лишний.
Я привык под солнцем лампы загорать один на кухне,
горка пепла с сигареты головой седою рухнет.

В храме под старой аркой,
среди восковых свечек
прыгает через скакалку
маленький человечек…

Черствым гнилым хлебом
и кислым дешевым вином
он угодил небу,
слезы смешав с дерьмом…

Ангел мне душу лечит,
бьет за грехи ее палкой.
Маленький человечек
прыгает через скакалку…

Выхожу я в белое поле-
абсолютная тишина,
а когда-то здесь было море,
пока не пришла зима,

и суда бороздили волны,
в бурях гибнули моряки-
крики чаек, людские стоны…
Там, под снегом лежат венки…

В небольшой городок портовый
забредали порой пилигриммы,
каждый день был надеждой новой,
но остались одни руины…

И снова звезды, хохоча
над жизнею моей,
хотят ударить сгоряча,
ударить побольней…

Но между нами небеса,
и только слабый луч…
Я слышу злые голоса
над немотою туч…

Поэт не верил
в искусство,
не верил поэт
в Бога,
он всего лишь
описывал чувства,
его не судите
строго!

Нету дара,
таланта нету,
лишь всегда,
где бы он ни был,
ожидает
удар
кинжала,
но не в сердце,
а лучше
в спину…
…
Поэт не верил в искусство,
не верил поэт в Бога,
только там, где обычно пусто,
поэт замечал МНОГО…
Нету дара, таланта нету,
только город и небо туч.
Cвет,
отскакивая
от монеты,
выплевывает
в небо
луч…

Немного лет, и те я сжег за зря,
и чувствую, что так оно и будет,
так голубь, над зимой паря,
той летней песни больше не забудет.

Закрою дверь и люстру погашу,
и стану ждать, когда ты постучишься.
Сижу во тьме и о тебе пишу
под звук прибоя. Ты мне снова снишься:

Сидим в тени под жарким летним солнцем,
и розы тянутся к плывущим облакам,
домашний кот уселся за колодцем,
готовится вломить своим врагам.

И тишина, лишь изредка там, где — то
веселый пьяница, шатаясь, как трамвай,
ползет домой, ему не до поэта,
что пьет вино и проклинает рай.

Сижу во тьме и о тебе пишу
под звук прибоя, ты мне снова снишься.
Зачем опять я память ворошу,
ведь ты ко мне уже не возвратишься…