Я заметила ее еще из окна подъезжающего к остановке автобуса. У нее было очень скорбное выражение лица, и я подумала, что она, верно, идет из собора, который прятался в конце улицы.
Она села напротив меня, спиной к движению, и сразу же начала громко сетовать, что ей мешает дышать чей-то запах сигарет изо рта.
– А ты, наверно, не знаешь даже, что такое курить, — обратилась она ко мне. Я потупилась, потому что за жизнь выкурила, должно быть, несколько пачек сигарет, и почувствовала, как под пальто непроизвольно напрягся пресс, что случается всегда, когда грядет что-то неизбежно-неприятное.
– А глаза у тебя не зеленые, скорее оливковые.– Продолжала она.– Ты едешь на работу? – Я действительно туда ехала. Впрочем, по портфелю с документами у меня в руках догадаться об этом было нетрудно. – Зачем работать таким маленьким как ты, не понимаю. Она смотрела прямо на меня и улыбалась. Глаза ее тоже были зелеными, даже в желтизну. Морщинки симпатично устроились по бокам ее улыбающихся губ. От нее сильно веяло водочным перегаром, и я чуть отвернулась, некстати вспомнив о всех болезнях, которые передаются по воздуху.

Женщина-кондуктор на слоновьих болезненных ногах, покачиваясь, оглядела странную особу (в ее руках не было талончика, вряд ли у нее вообще были деньги), и произнесла «хорошо», проплывая дальше, в глубину ветхой, пропахшей бензином гармошки.
– А у меня кошка родила котят. Я назвала ее Мариулой, она сейчас такая толстая. Как тебе это имя? — Она продолжала бесцеремонно и просто беседовать со мной, точно мы были друзьями, случайно встретившимися в автобусе. Я сделала неопределенный пасс руками, мол, хорошее имя.
– Не нравится? слишком сложное? – неправильно истолковала мой жест она.
Я решила не отвечать ей.
Женщина, сидящая напротив, через проход, тронула меня за рукав:«Там впереди есть свободное место». «Спасибо», улыбнулась я, но с места не сдвинулась.

Во-первых, мне нужно было скоро выходить, а еще я не хотела пересаживаться на глазах пассажиров, глупо, но мне казалось — они подумают, что я спасовала.Женщина не казалась мне агрессивной или опасной, она не проявляла желания прикоснуться ко мне, как иные городские сумасшедшие. Также я немного боялась, что она последует к другому месту за мной.

– Я – киевская ведьма! – вдруг огласила на весь салон она, не переставая улыбаться во весь рот.И я желаю тебе счастья. Автобус медленно протащился полукругом за угол, где две елочки обозначали остановку.
Краем уха я услышала, как женщина-советчица раздраженно-непонимающе говорит своей спутнице у окна что-то вроде: «ну есть же место, отчего она не пересаживается?».
– И вам того же,– сказала я киевской ведьме, уже шаря ногой, чтобы спуститься с высокого автобусного сидения.
– Нет-нет, ты не поняла. — быстро возразила она, к счастью, не пытаясь удержать меня, когда я пошла к выходу и стала против двери, у нее за спиной. Она продолжала говорить, повернувшись вполоборота, и казалось, что она обращается теперь к невидимому собеседнику на пустующем кресле рядом с собой. — Я хочу подарить тебе благословение, ведь ты этого заслуживаешь. Автобус досадно застрял, не доползя метров десять до остановки. Я почувствовала, как воздух в салоне сгущается от неловкости. Культурное глядение вникуда грубо нарушалось этой странной женщиной.
– Я бы с радостью подарила тебе свое благословение, как я это делала на Святой Горе. Сделав последний мучительный рывой, автобус плавно догудел до остановки, с облегчением готовый разрешиться людьми. Я поспешно спрыгнула с подножки на гранитную бровку. «Я упустила свой шанс», – глупо пронеслось в голове.

Свой двадцать пятый день рождения, 14 февраля, я должен был справлять один. Нельзя сказать, чтобы я был опечален этим, и приготовлений особых не делал: углом внутреннего глаза я видел, что у меня в кухонном шкафчике припасена бутылка вина, а возвращаясь по располосанной желтыми снопами света улице, я заглянул в кондитерскую, где купил глупый, покрытый розово-зеленой глазурью торт, который оставался не витрине последним, руководствуясь тем, что никто сегодня не должен быть один. Дома в кухонном ящике обнаружил единственную свечку и гордо водрузил её в его центр торта. Я набрал полную грудь воздуха, чтобы задуть ее, но тут замер, закашлялся: из окна за мной внимательно наблюдали два глаза на белом широком лице. Огонек свечи присел, качнулся, и опять вытянулся в течение нашей секундной молчаливой дуэли взглядов. Квартира моя была на пятом этаже.
Стоя на карнизе, незнакомец заглядывал в комнату, уперев локоть в согнутое колено. В руке у него была тросточка. Непринужденным, мягким тоном он произнес:
– Вид на коробку конфет сверху гораздо лучше, чем из ямки, в которой лежит одна конфета. Пойдем?
Я лишь оторопело смотрел на повязанный у него на шее шелковый бант в зеленый горошек.
– Куда? – Мне отчего-то стало стыдно своего торта и в особенности Дня рождения.
– Туда, – неопределенно махнул рукой в белой перчатке он, – где маленькие окошки не заменяют людям настоящих окон. И торт захвати.
Он требовательно протянул белую длиннопалую ладонь. У меня вырвался глупый смешок. Всё было до того нелепо, что я уже почти верил, что сплю. С легкостью, присущей лишь снам, я подхватил подносик с тортом, стоя уже одной ногой на каменном карнизе.
– Кто вы? – Прохладный ветер обдал мне лицо.
– Канатоходец, – серьезно ответил он. Я практикуюсь каждый день, стоя на барашке крыши. Когда мне скучно, я заглядываю в чужие окна, вот как сейчас – тут зрелище не из лучших.
– Как же можно? Вы не боитесь упасть? Вы же пугаете людей!
– Можно всё, о чем молчат утренние газеты, и боюсь я лишь упасть духом. Последнее время все заняты только этими коробками, знаешь, где крутятся цветные картинки. Мало кто смотрит в окно, особенно ночью, когда видишь только свое отражение. А теперь поспешим!
Мы прошли по карнизу несколько метров, миновав ярко горящие окна моих соседей. Я старался не смотреть вниз, чтобы не развеять охвативший меня веселый порыв. Долговязый канатоходец быстро перебирал ногами, я старался не отставать, и вскоре мы дошли до угла моего дома, ступили на плоскую крышу соседнего, пробежав по ней, как заговорщики, и по пожарной лесенке достигли раскрытого окна, где мой спутник остановился и жестом указал внутрь.
Это была маленькая, уютно освещенная одной настольной лампой желтая гостиная. В большом стоящем в углу кресле, светловолосая, в белом свитере и вязаных носочках, сидела девушка, сложив ноги по-турецки. Мне сразу бросилось в глаза, что она была очень худа, но красива особой тонкокостой воздушной красотой благородных альбиносов.
Рядом на столике лежали упаковки таблеток, блестели баночки микстур и стоял недопитый стакан чая. В руке у нее был телефон и она заговорила, продолжая начатый ранее разговор:
– Так ты все-таки не сможешь приехать? Но ты ведь знаешь, что мне очень плохо, ведь я никогда не звоню без серьезного повода. Сегодня боль сильнее. Такое чувство, что я не поправляюсь…Можешь приехать сегодня?.. Что? В Брюссель? Да, я понимаю, что ее нельзя перенести…ладно, я понимаю. Пока.
Она нажала сброс и приложила руку к лицу. Медленно положила телефон на столик и откинулась на спинку кресла, зажмурилась. Должно быть, приступ боли снова нагнал ее. Губы ее были поджаты, она глубоко вздохнула, стараясь успокоиться. Взгляд ее упал на пузырек с таблетками. Медленно, как приценивающийся покупатель, она взяла его в руки и начала покачивать на ладони, словно пытаясь понять, насколько тяжелы заключенные в пузырьке жемчужные капсулки.
– Вот теперь твой выход,– тихо промолвил Канатоходец.
– А если он все-таки придет? Это ведь совсем неподходящий момент.
– Есть только моменты, которые мы делаем подходящими.Ты сам знаешь, что его не будет, и ты также знаешь – никто не должен быть один.
Я хотел сказать ему еще что-то, но увидел только фалды фрака, исчезающие в окне лестничной клетки.
Точно взяв на себя роль сумасшедшего плясуна, чудака-жонглера тортом, не думая более ни о чем, я сделал шаг в открытое окно.

Он ждал ее на углу, возле выхода из туалета, постеснялся зайти с ней в женский, хотя, в сущности, какая разница. Эти вокзальные толчки, по-другому и не скажешь, поражающие своей зловонностью, кто знает, свидетелем чему они были за десятки лет. Снежана бы ни за что не допустила, чтобы он оставил малышку одну. Но у него было другое мнение – пора было уже ей становиться взрослой. Теперь ей просто пришлось бы такой стать, потому что он никогда особо не вникал, как застегиваются все эти ее кукольные платьица, которые покупала Снежана. «Ну и что ты за отец?» — с укором задал риторический вопрос внутренний голос. С ним поневоле приходилось соглашаться.

Читать дальше →

Мой перевод песни Queen – My Fairy King, слова, вокал и клавишные – Фредди Меркьюри.

В стране, где кони рождены с крылами,
А пчёлы утратили жала давно
И льва не страшатся там нежные лани
Там песня льется без конца и края,
Там реки, как искристое вино.

Драконы там летают в облаках стрелáми
И даже агнцы дерзновенны, как Самсон
Всё длится, длится этот мир веками…

Волшебный мой король – он замечает
То, что не в силах мы с тобой –
Он воздухом повелевает и ветрами,
И в его власти вспять пустить прибой.

И мой король не чинит правде вопреки;
Но вот однажды ночью враг напал –
Он прятался, как вор и ранил, как кинжал
Чтобы отнять всю власть волшебной той руки,
В руины превратить обетованный край.

И молоко свою забыло сладость,
Как мою кровь заставили забыть, кто я,
О, посмотри же –
Адский пламень с криком боли слился
Сын рая, выпусти, спаси меня!
Смеются смерчи, пыль и соль гоня,
Проходят годы – нет спасенья
Жемчужины улыбки не блестят для бедняка.

И кто-то иссушил мои цветные крылья,
Волшебный круг кольца разбил,
И, короля во всем величьи свергнув,
Он ветры подчинил, приливы исказил.
Меркурий мой, гляди же, что со мною сотворили
Мне негде спрятаться, бежать же – нету сил…

Октябрьский вечер сух и тих,
Не дрогнет лист. Молчит и зверь, и человек;
Двое ребят – малютка Том и Дик
Играют у огня. Из тыквы мастерят они
Фонарь по кличке Джек,
А няня их за пряжею свой коротает век.

Я слышал, бабушка, что Джек
Вдруг сказал Дик, и Том притих, –
Он словно бы злой дух,
В кромешной тьме, на своих двух
Всё что-то ищет он. Не упокоится вовек
В канун Дня всех святых.

И старая лишь головою покачала,
Но после неохотно отвечала:
Он ищет голову свою, когда-то
Джек потерял ее в бою.
И если будете шалить, ребята,
Забрать он вздумает твою, или твою.
***
Не спит в кроватке своей Том, боится фонаря.
Он молвит тихо: Дик, проснись,
Мне страшен стал наш Джек –
Он словно ожил, повернись,
Нам скалит зубы страшный человек!
Стоит в углу, в ночную мглу он заберет меня…

Не бойся, брат, – ответил Дик,
Его улыбки круг – лишь тени от огня.
От тыквы той не жди беды.
Свеча дрожит, и джеков лик
Сдается нам живым.
Спи и не молви ерунды.

Но и на том
Глаз не сомкнул малютка Том –
В углу смеется Джек-фонарь,
Хохочет красным ртом.
Его глаза полны огня, как угли из костра.
То Хэллоуин вступил в права – дожить бы до утра!

И Том вскричал в тот поздний час:
Я знаю, Дик, к окну приник
Вон кровожадный Джек,
Он хочет сцапать нас сейчас
И наши головы забрать
И не вернуть вовек!

Нет-нет, малыш, – ответил он.
То просто клен
Стучится к нам в окно.
Надежны рама, ставни, крыша –
Не взять ему нас в плен,
Не влезет Джек к нам в дом.

Но не унялся Том:
Вот Джек идет, заходит в дом
Уж у дверей
Он, отперев замок!
Вот-вот затащит, ей же ей,
Нас в сумрачный чертог!

Да нет же, Том, то был лишь сон, –
Дик смело гнул свое.
Джек в поле, там, где воронье
Распугивает он.
С ним рядом тихо дремлет стог.
Его как тыква голова, и плащ его промок.
***
Минула ночь, мигнул фонарь,
Оплавилась свеча.
Страшит и нынче, как и встарь
Нас всех – и взрослых, и ребят
Во тьме шаг Джека-фонаря
На склоне октября.