Как мозаика
из мелких кусочков
зайцы
must die-цы
девка самобранка
скатерть самооборонка.
Мыслей стайки
в шкафные постройки.
Повешенная вешалка,
на ней висит повешенный
нафталиновый мундир
до дыр.
Шкаф — мой маленький мир
помешанный.
Вешалка…
на эшафоте шкафа
носки и дети
прячутся от людей
как бы невидимыми становятся
там, внизу.
И только ноги брюк над

Читать дальше →

Яркие ленточки ножевых ранений
льются отовсюду, как из деревьев,
на эшафоты в цветах и полные петли.

Ночи или дни? Поди, разбери, если глаз нет.
Жестокий допрос ромашек на лугу.
Я иду по краю синего неба,
облака промочили мои старые ботинки,
а звёзды выходят на берег
лазурного моря без края и выси,
а ноги всё топают по эшафотам,
мечи всё кусают гребни волны,
а рыбы взмывают в небо, но небо
не даст им ни счастья, ни воздуха в жабры.

Сети времён поймали Великую рыбу,
зубы стучат в стиле кантри, а пальцы
играют блюз на моих позвонках и яблочных зёрнышках.
Просто дерева зелень желтеет по осени,
а весна — ненормальная шизофреничка,
иначе с чего бы ей было так весело,
когда везде вокруг смерть и война?

Дожди идут в крестовый поход,
артиллерия бьёт из окопа по птицам,
как дети стреляли из рогатки по окнам
нашего мироздания и чужого космоса,
где странные, крылатые людишки
смотрят на нас и диву даются,
что мы всё живём и живём, а они давно умерли.

Флаги развиваются по ветру в пыль,
пыль собирается в камни и чаек на скалах,
или тихо оседает на петли и автоматы.

По Дахау тихо бредёт весна,
В тонком платьице да ленты в волосы.
Где проходит она – прорастает трава
Как разделительные полосы.

На Дахау мягко падает снег,
Укрывая собою всю память и мысли,
Замедляется времени муравьиный бег,
Становится спокойно и чисто.

В Дахау редко встретишь ветра,
Солёные, шумные и молодые,
Они не могут тихо молчать до утра,
И хорошо. Ведь они живые.

Над Дахау часто идут дожди,
Стекая слезами по щекам водостока,
Но и эти слёзы утихнут, ты только жди,
Скоро солнце взойдёт с востока.

Как тигр заперт в лестничной клетке
Хожу и кусаю стальные перила,
А вокруг бегают детки и кричат:
«А ну, по рычи, полосатый мудила!»

Эх, были бы у меня пальцы да руки,
Фигу скрутил или фак показал бы!
Маленькие злобные суки,
Ох, кабы мог, я вам cказал бы!

Но тигру дано, блядь, только рычать
Да плетью по спине отхватывать!
Да я даже не могу закричать!
Только круги по клетке наматывать.

Ля-ля-ля,
Зеленеет вся Земля
Ла-ла-ла,
Это в мир весна пришла
Лю…лю…лю…
Я тебя люблю!
Ля-ля-ля,
И я тебя… и я тебя!
А где-то тра-та-та-та-та
Убивает пулемёт.

***
Как море жизнь — бросала и качала
Носил терновый и лавровый я венец
Сидел на кухне — пил и пел, мертвец,
А в голове моей настойчиво звучало,
Что если смерть — только начало,
То жизнь — это только конец.

***
Твои убеждения и есть твоё «Я»,
и если однажды предашь себя,
то ветер тоже предаст тебя,
и море тоже предаст тебя,
и солнце тоже предаст тебя,
и даже небо предаст тебя,
и ты станешь совсем никому не нужен.

«Фантасмагория» или «Скажи мне, что тебе сниться, и я скажу, кто ты»

«Страшен не сон, а его толкование»
Александр Климов

Я проснулся. Я видел морское небо, которое у точки горизонта сливалось с небесным морем. Глаза же были слепы. Было темно и пусто. Я вынул из-под кровати солнце и повесил за ниточку. Оделся. Солнце зажглось, стало холодно, потом тепло. Вокруг сновала мошкара фей. Запахло дихлофосом, феи упали вниз. Не то что бы он сильно отличался от верха, просто они умерли. Мне жаль. Я чувствую. Мне жаль, что я чувствую, потому что вокруг творилось еще много интересного.
Амёбы целеустремлённо перемещались на своём пути к счастью. Собственно, сам путь для них им и был.
Проросли пальмы, и мимо меня прошли цари зверей, навьюченные поклажей белых людей. В вигваме сидел шаман и, докуривая трубку, из которой вместе с дымом катапультировались духи его предков, устало наблюдал за колонизацией, узнавая во львах себя.
По истечении сотен лет, истечения которых я не заметил, на месте пальм и вигвамов пророс посаженный колонистами мегаполис. Мир полинял, оболочка сменилась, но суть осталась та же. В этом большом городе чистые люди требовали хлеба и нефти у чистых совестью людей в грязных телах. Происходило классовое смешение.
Я час пытался поймать автобус, пока не нашёл сочок. Добрался обратно. В обратно тени искали своих людей. Люди были самодостаточны, им не нужны были тени. Некоторые из них переставали искать хозяев и становились бездомными. Их ловили и усыпляли. На самом деле это был единственный способ получить человеческое внимание.
Где-то кончалась война, где-то начинались новые две. Я заплакал, и стены заткнули уши. Всё пропало. Хотелось спать. Я рассыпал по темноте верха горячие угли. Получились звёзды. Я лёг на кровать. Я видел их и был спокоен, несмотря на всё что случилось, потому что знал, что есть время разбрасывать угли, и время их собирать. В виде звёзд. Я открыл глаза и проснулся.
Я проснулся в своей кровати. Глаза видели белый штукатуренный потолок, я же был слеп. Всё здесь было так же, как и там, откуда я проснулся. Только звёзд не было, и неба не было, и моря не было. Их закрывал потолок. «Может, это оттого, что в жизни того мира я брал участие, а этого нет?», — подумал я и заплакал.

Ярыш Миша

Странная рыжая тень

Простой, как сахарная вата,
и почти такой же горький день,
пустая времени трата,
если ты – рыжая тень.

Тёмно-синяя, живая ночь,
ступая на мягких беспалых лапах,
храня в себе моря мыльный запах,
придёт, когда день уйдёт прочь.

В темноте она будет словно пожар,
заменяя солнца далёкого кирпичный свет,
и от красного снега повалит пар,
и будет всем нам сто лет без бед!

А тень классически-театрально сгорит,
а мы восторженно в гонги ударим лбами
и когда её прах перестанет дымить
мы сорвём с лиц фольгу и картошку пожарим!

Лети! (Чёрно – белый стих)

Хочу летать как самолёт,
Только без помощи механизма,
Чтобы в небо, и быстро.

Не хочу парить, как остров Лапута,
Используя полёт как массовый террор,
Навязывать силой что-то кому-то –
Вздор!

Не буду летать как Райты,
Идее денег и славы верен.
Я так не стану счастлив,
Я уверен!

Не хочу в последний полёт
Вниз головой из окна,
Это нельзя назвать полётом,
А вот падением – да.

Я не хочу взлетать как Икар,
Которому солнце было не удел,
Мне бы просто в небо–
Вот мой предел.

Хочу летать как чайка
По имени Джонатан Ливингстон,
Но я не хочу перейти Рубикон
Как он.

Никакой коммерции, никакой практичности,
Полёт ради полёта, полёт ради свободы,
Расправить свои крылья, пусть даже их и нету,
И подняться в небо -вот моя самоцель!