пол шестого. система достала и тут
когда закрываются клубы.
и в рабочих районах города встают
и вопят заводские трубы.

и сдирают улицы дворники
под светом советской проводки. на
стол я кинул два сборника.
Бакунина и Кропоткина.

город стянутый в узел спал
в луже дрожал слабый контур карниза
апрель раскуривал горизонт, дышал
уверенным красным бризом

я знаю силу этого чувства
под утро гаснут любые мечты
ведь там где заканчивается искусство
начинаешься ты

как небо тушит все хвосты комет
во мне минутной славы свет
погаснет в 20 лет, наверное.
как плесень разъедает белый хлеб,
так мой характер скверный,
неврастения,
рацио, привитое отцом,
вокруг меня создали нишу.
я ничего уже не слышу.
впрочем,
я понял,
какой тональности концом
закончим.

последние два года своей жизни
я вылил на бумагу вам.
моя свобода подана как дама,
готовая продаться за аншлаги и уют.
/осталось только разорвать колготки/
правительство. друзья. метеосводки.
снова врут.

а дальше — блюз…

15.02.10

Мы — поколение
неожиданного конца
развороченной эпохи,
обезумевших 90х годов.
мы родились во время дефолта и инфляции,
через несколько лет после смерти Сахарова.
через несколько тысячелетий после смерти сына Божего.
наши родители следили настороженно,
как выползала из щелей свобода
и всякая шелупонь.

Читать дальше →

Это просто по небу дорога.
Это наш с тобой самолет.
На новую землю,
В оплот демократии,
Где самый вольный народ.

Где загибался Лимонов.
Где русская эмиграция,
ох*евшая от этого города,
Дышала парами капитализма.
Где родилось искусство мейнстрима.
Где дорогая альтернатива
Качает свободных людей.
Где нах*й не нужен
Наш Киев, наш Питер.
Где броский, широкий Бродвей
Брендово-марочным фрешем
Наполняет стаканы-дни.
Где утро встречает самых выносливых
Копотью мутной зари.

Где на широкий лоб новостройки
Челкою падает смог.
Где мы стобой, как два ребенка,
Которые подпалили Нью-Йорк.

Казалось бы тихий вечер…
И это небо слоеное
Свежей капустой лежит
Умиротворенное.
В нем циркулируют взгляды и чувства.

Но если посмотреть на пару слоев глубже.
Без наряда.
Это небо Аустерлица и Ватерло!
Небо блокадного Ленинграда!
Не унылого штиля!
Не готового шницеля!
А фитиля Бедфордова
В порох амбициям.

Мы все его бедные дети.
И почему-то совсем не стыдно
Рассказать ему синему, синему,
Что наши цитадели-города
Считают — душат чувства. В позолоте
Холеный, сытый, статный Вашингтон
Читает модные стихи Европе,
Как отгремел XX век под этим небом.
Довольно смелый. Быстрый и стальной.
И как невнятно шепчет XXIый.
И разжирев будет молчать XXIIой.

Но небо нас прощает пеной облаков,
А ночью светлым звездным водопадом…
Небо Курской дуги! Небо честных стихов!
Небо блокадного Ленинграда!

Каждую неделю
Мы встречаемся в новом городе.
Вместе на 20 часов.
Новые песни,
Старые улицы,
Сплин незнакомых дворов.

На кухнях чужих консерванты,
Революции, провокации.
Но любовь, слава Богу, константа.
А мир… Плывет декорациями.

Опять марширует свет
По стройным бокам заборов
Когда наш с тобой силуэт
Навечно впечатался в город.

Ангел, сидящий на фонаре
Пронзительно нервно курил
Я молча глотал эту ночь в ноябре
И он первый заговорил:
рассказывал тайны мира
анекдоты и притчи.
мой стеклянный невидящий взгляд
был ему неприятен. обычно
когда он кому-то светился
в своей коричневой куртке,
производил фурор.
я же его игнорировал — его и его разговор.

мне было очень х**во.

он закосил под психолога
рылся в моей голове
соборная площадь в холоде
2009ый во всей красоте.

эпидемия и огонь
за его спиной
в крылья ударили светом
он даже не повернулся. Какое!
тут же мозги поэта!
тут же все интересно!
а там — тривиально
страданья, любовь, человеческий быт
Я был капитально
разбит.

слой за слоем на плечи сыпался
пепел Аптеки Гаевского…

ночь с 22ого на 23е
десятого месяца
около 3х ночи.
впрочем
в это время
не важно
число
и номер поколения
которое мы позорим.
скулы свело
видениями.
дрожит алкоголем
заря, закутавшись в одеяло.
кашель мостовых врезается
в голые окна квартала.

бутылка на пятерых.

мы уже давно про*бали
все деньги
и слоги.
взглядов людей ожоги.
Монополия На Рассвет
у кого то другого.
этот нервный слепой силуэт
закрывает твердое слово.

квартал безупречно тает
последний ветер поры
рассказал, как за нами скучают
проходные дворы.