А в мыслях — чужие строки,
(я рада, что помню хоть их)
Зачем ты со мной так жестоко
беспечен, глумлив и тих?
Художник, отбрось свои кисти,
оставь на минуту мольберт.
За что ты меня словно листья,
шутливый мой друг Альберт?
Не раз рисовал ты красавиц,
не раз рисовал ты пруды.
За что ты со мной так, красавец, — все вдребезги разом мечты?
Но ты улыбаешься вяло,
ты знаешь, что я слаба.
И скомканое одеяло,
лишь шаг — и я снова твоя…

Наши веки темнеют со временем,
но лишь телом состаримся мы.
Наши души останутся бременем,
что не даст окунуться во тьмы.
Мы напишем семь сотен писем,
отошлем их трем тысячам лиц,
а покой все равно не отыщем,
превращаясь в бескрылых птиц.
Но наступит сей миг заветный,
когда истину всякий познал,
когда небо свой лик неприветный
вдруг меняет на твой пьедестал.
Ты махнешь на прощанье рукою,
он ответит безмолвной слезой,
шагом тихим, хрустальной волною,
скрыв рассвет за широкой спиной…

Он был одет в потертое темно-серое пальто, шарф, случайно свисавший с одного плеча и темные, наверное, черные толстые мятые брюки. В нем не было ничего необычного, кроме его неопрятности. Прохожие думали: «Художник», и лишь я один знал наверняка: «Влюбленный», хотя все постигшие это чувство, в какой-то мере становятся художниками. Мы не знакомы и до этого виделись только раз, на остановке, когда юноша покупал цветы. Тело его дрожало, голос промерз, но он все сильнее сжимал в руке алую розу, а та эгоистично впивалась в него шипами. Не часто можно увидеть мужчину в таком состоянии, но я вижу, ведь я продаю цветы. Он был совсем молод, я бы даже сказал, он был еще ребенком, но что-то в нем было уже истерто, в душе у него уже давно разросся сад, а во взгляде было что-то обреченное. Такие ко мне приходят за цветами на могилку матери, но вряд ли этот был одним из них.
Она сидела в кафе напротив, наверно допивала свой кофе. Изящная, нежная, но я точно знал – небезгрешная. Чаще всего именно такие женщины привлекают. Я ничуть не удивился, когда к ней подсел солидный мужчина. Видимо он предложил ей выпить, она согласилась, и вместе они провели более трех часов, не уставая болтать о чем-то и регулярно заказывая выпивку. Ближе к десяти вечера (а в это время во мне особо нуждаются совсем юные неопытные, но такие очаровательно искренние молодые люди) от былой хрупкости и изящности дамы не осталось и следа. Они громко вывалились из кафе и направились в сторону жилых домов. Прошли мимо меня, завернули за угол. Я слышал только ее пьяное постанывание и его тяжелое дыхание. Видимо этому зверю не терпелось растерзать свою добычу. Но тут послышались громкие суровые крики, брань, ругань и подвыпившая пара скрылась в темноте дворов. Кому же хотелось, чтобы под их окнами происходило нечто подобное. Помнится, я улыбнулся им в след, а возле закрывающегося кафе случайно заметил фигуру в темном пальто. О, каково было мое удивление, когда я узнал в нем моего давнего знакомого. Да, я был уверен, это именно он. Молодой человек смотрел в сторону домов, грустный, как мои вчерашние хризантемы. Похоже, это и была его роза, эгоистичная, пьяная, чужая ему, но доступная большинству. Бедняга, ведь именно ее он представлял своей Мона Лизой, своим шедевром. Как умело человек может нарисовать то, чего на самом деле нет. Как умело мы обманываем себя или же позволяем себя обманывать другим. Мне было его искренне жаль, но, к сожалению, это его судьба и ничего уже не поделаешь. Каждый влюбленный является художником и дай вам Бог, чтобы вы редко брались за свою кисть, а если и брались, то щадили краски и не прятали истину от собственных глаз.
Он постоял еще немного, а потом ушел. Через несколько дней по радио на станции передали о самоубийстве юноши, а через год в ужасной автокатастрофе погибла и его Роза. Как жаль, как жаль…

Продрогли пальцы, опустели струны
и в ритме вальса бьет волнами шхуны.
Мы слишком много прочитав забыли
и слишком многих полюбив простили.

Над нами — море, а над морем — осень,
пускай она сегодня листья сбросит.
Вдруг станет легче? Вдруг на забудет,
что больше с нею нас вдвоем не будет?

Тебе налево, я скоре прямо,
а позади — ошибок грустных яма,
но разве осень в этом виновата?
Душевный вой под выстрел автомата.

Но не простит, наверно, не отпустит,
не сбросит нас, как листья своей грусти.
Она всцепившись закричит, заплачет,
но поздно — счет уже давно оплачен…

Резким движением руки
он вырвал что-то из груди.
Он счастлив, пьян, но обречен — в своего ангела влюблен.

Поведал кто ему, не знаю,
что если сам умрет,
то может к ангелу и к раю
его господь вмиг отведет.

Да только глуп его предвидец,
да и судьба зря коротка:
он вместо рая, да в колодец,
где даже дева холодна.

Вот он опущен вниз, он плачет,
да глупо корчится и скачет.
Ему назад дорогинет.
Таков вот ангела ответ..

Мне всегда было жаль октябрь,
он какой-то пожизненно одинокий,
не такой ревнивый, как сентябрь
и не как ноябрь, жестокий.
В нем чрезмерно много желтого цвета.
В нем слишком много самой осени.
Он никогда не дает внятного ответа,
хотя и полон старческой проседи.
Вот он, хмурый октябрь,
он уже на пороге.
Нет, не надо печали —
она плохой спутник в дороге.
Вот она тишина,
листьев, падающих в бездну.
Ты мне махни рукой,
когда я в октябре исчезну…

Пощечиной твоя улыбка
и камнем в почках твой «Привет».
Ты — моя главная ошибка,
исправить что-то шанса нет.
Танцуй вокруг моей могилы,
танцуй, играй и веселись,
ведь для тебя, мой труп остылый
не больше, чем гнилая слизь.
Танцуй и цокай каблучками,
моя подруга — мой палач,
и только сердце в ритм скачками,
выстукивает детский плачь.
Я поднимусь с земли, я встану
я буду весела, пьяна,
и дерзким шагом, смелым взглядом
я затащу на дно тебя.
Пускай и ты остынешь в тине
и наглотаешься грязи,
ты был так зол — но ты в могиле
и все осталось позади

Вот за что спасибо, так за то что ты меня изменил.
Что-то вырезал, что-то вставил, что-то включил.
Я теперь заводная кукла — мертвее мертвых, живее живых,
во мне полно идей, правда, беспонтовых.
Мне ночью снятся мальчики с небритыми скулами,
а днем я вру подруге, что влюблена.
В принципе, не страдаю от прежнего дефицита тепла.
Я бы даже спряталась, уснула, на дно легла,
да только кто-то где-то сказал:«Деточка, не судьба».
С тех пор, где не приткнусь — там игла.
Вообщем, сплошная черная полоса

Зупинись нарешті, озирнись востаннє…
-Що тобі до мене? -Тільки привітання…
Голос тихий-тихий, сповнений потуги…
Тільки б пам«ятати, тільки б не забути…
— Поцілуй на щастя, поцілуй востаннє…
Ні, ніщо не значить… тільки в знак прощання.
Зупинись нарешті, озернись востаннє.
-Що тобі до мене? -Тільки привітання…

И вот через десять или двадцать лет
мы будем перелистывать наши истории,
сидя в кресле, у камина, под пледом, вдвоем
или в одиночку (еще не знаю)
Уверена, что я буду разговаривать со своим котом,
обязательно рыжим,
а ты, иногда гуляя со своим псом,
будишь проходить под моим окном
и не подозревать, что там я совсем одна,
наедине с нашими историями.
Я буду пить холодный чай,
а ты — бегать по утрам.
Ты будешь листать журналы,
а я говорить по телефону.
Но однажды, внезапно, как вовремя приехавший трамвай,
наши дороги вновь пересекутся.
Ты будешь сидеть в зале, ожидая ее прихода,
а я в это время пойду к микрофону
изливать печаль, приправляя ее болью…
Да, это уже не я. Кстати, попробуй текилу с солью.
Без нее меня слушать нельзя.
Мечтаю спеть для тебя.
Хриплым, продрогшим голосом,
приглушенным сигаретным дымом и каплей виски.
Нет, я не курю и не пью.
Просто это разжимает тиски,
в которые зажаты мои мысли.
Хотя это сложно назвать мыслями…