Когда тупик. Когда заря
оболгана рожей грузинской,
когда белизна января
истрахана новой чисткой.
Когда слова — это гири,
что тянут тебя на дно,
когда в твоей квартире
чекисты глушат вино.
Когда твои же дети
отводят, прячут глаза,
и прутья страшной клети
по-сути, твои друзья…
Умирай. Умирай. Умирай.
Говори. Говори. Говори.
За край. За край. За край.
Пиши… Пиши… Пиши…

Далеким эхом в горах успокоится боль.
И выйдет закат проводить в последний путь,
и слезы в глазах больше, чем наша судьба,
больше, чем жизнь, ибо дают дышать.

Последним лучом, последним лучом в глаза.
Вереницею мчатся лица умерших дней.
Ты сказала:«Пора», ты сказала, что навсегда,
что навсегда мы уходим в долину теней.

Так пойдем же, пойдем же с тобою в закат,
как дети идут по полю, по полю во ржи…
Не будем глядеть глазами, не станем глядеть назад.
Не будем помнить, что души уже сожжены.

Камениста дорога, но все же я верю в рассвет…
Слышишь! Верю! Верю, что мы, слышишь, мы! дойдем.
Где мой меч? Я готов принести обет,
что наш Рубикон впереди, и мы его перейдем!

Отошел от края,
подошел к равнине.
От стыда сгорая
утонул в трясине.

Разложился трупом,
обнажился миром,
стал каким-то грубым,
и покрылся жиром.

Похудел маленько,
рукавом утерся,
впереди — ступенька!
Ты б поостерегся.

В общем пожил, побыл
покатался полем.
Ничего не понял
первобытный голем!

Радость по венам струит,
радость горло дерет.
Бывает с матросом спит.
Бывает в ночи блюёт…

Радость, как та блоха,
крови нажравшись всласть,
изрыгает хи-хи, ха-ха,
подлую чуя власть.

Радость, как тень раба.
Существует, покуда есть
в наличии сфера дна.
и конечно — кровная месть.

Радость, по сути, блажь.
Но облегчает нас.

У каждого свой страж.
И каждому свой лаз.

Матодор.Желт от свища,
боится быка. Аборт
лучше бы сделала мать.

Когда ты — третий сорт,
лучше рубить с плеча.
Ибо это дает тебе власть
не думать. Совсем. Ни о чем.

В словоблудии главное-блуд.
И женский не нужен живот.
Засыхают цветы, но растут
окурки в банке шпрот.
И я где-то под ними, кусок
людского потуга на ум.
Безумен до рези в глазах.
Плодящий, как правило, шум.

Пустота.Пустота.Пустота.
Я. Я. Я. Я. Я!
Детский горшок полней.
Фосфор, железо, белок
больше знают о ней.
И глядит на меня срамота.
Из кастрюль, из зеркал, из дверей.

На этом конец. Закат.
Или просто шажок вперед.
Может, не врет плакат,
что упорных отправят в полёт?

Если ты прожил пустоту.
Вытерпел, страшно не сдох.
Значит будет, что-то ёще.
Значит будет спасительный вдох.

Утомленные болью,
утомленные страхом глаза.
Это время аккордов,
Это время когда нельзя
дотянуться до неба
или коснуться земли.
Просто побыть
вдали от всего.Вдали.

Полуночные стоны.
Это болью скорбит саксофон,
изливаясь в пространство,
в душу медленно входит он.
Путеводною нитью
перетянут отчаянья крик:
«Эх, пожить бы! Пожить бы.Пожить!»

Обнимает меня свинцовость этого дня.
День и ночь, словно двоичный код.
Выпростая ноги, иду по сгнившим телам;
так же пойдут по мне, также пойдут по вам.
И уже идут по нему, но есть саксофон,
который вечен как звук, и от того постоянно влюблен.

Я хотел бы им стать и поселиться в сердцах.
И избежать бесконечной плеяды разлук.
Выйти в рассвет и не шарить рукой впотьмах.
Просто крикнуть звонко и мощно куда-то ввысь:
«Я влюблен в этот мир, я влюблен в этот звук!»
Как знать, быть может любовь — это и есть жизнь.

Если кругом отрава,
если кругом ложь,
если вокруг бравада,
если не всходит рожь;
если падают птицы,
если падает скот,
если живут убийцы,
если гниет плод,
если смеются люди,
щеря беззубый рот,
и жадно сосут груди
дети псовых пород…
Если глаза слюнявы,
если сопливы носы.
Если штаны дырявы,
если дырявы сны…
Значит огонь погас.
Значит сердца мертвы.
Значит скажут о нас:
«Слава Богу — не мы»

Просто окончен путь.
Просто устал стареть.
Изодрана болью грудь.
И жаловаться не сметь.

Просто огонь угас.
И там, впереди, за рекой,
пастырь овец пас,
и словно махал рукой.

Просто изжита жизнь.
Криком сорвана глотка.
Закончена даже мысль…
В стакане осталась водка.

Не будет прости-прощай,
одиночество — это гвоздь,
вбитый в чужой сарай,
лишённый света звезд.

Изливая ртом елей и патоку,
ты сидела, ногу на ногу
закинув, и глядела как глядит
на крестьянина лукавый сибарит.

За окном же буйствовала ночь.
Снег и тучи уносились прочь,
и светила тусклая луна,
отражаясь от речного валуна.

И в тот вечер ты разрезала меня,
мою душу своим словом полоня,
и под пыткою твоих горящих глаз,
под атакой искромётных фраз,

превратился я в послушного раба.
И желаю не тебя, но кабала,
зацепив крюком за душу не даёт
быть свободным и отправиться в полёт.

Никотин ли, наркота ли, ты.
Одинаковые, в принципе, болты.
Я зависим, суть ли от чего?
Так плетёт судьбу веретино.

Обожжённое язвою тело.
Струпья вопят — боль!
Но очи глядят смело,
и крупицою в них соль.

Сгорбившись и изнывая,
опёршись на трость стоял
Иов, жестоко страдая,
в обмотках старых одеял.

Покайся! О! Не разумный!
Твердили его друзья,
но Иов, нищий и скудный,
чувствовал, что нельзя.

Без ропота и с молитвой
выдержал, не согрешил.
И диавола «острой бритвой»
стояния «распотрошил».