Я прокидаюсь зранку, я не бачу снів.
У голові спросоння сотні тисяч слів.
Дешеві цигарки. Іскра. Вогонь і дим.
Я вкотре прокидаюсь веселим і живим.
А на столі стоть горілка в пляхані,
Шкода — її лишилось лише на дні.
Я допиваю швидко і пірнаю в день
Як відпочити зараз є мільйон ідей.

Хой!
Я рок-н-рол бой!
Хой!
Я рок-н-рол бой!

Робота не хвилює поки її нема.
Війна теж не колише, не колише тюрма.
Що за вікном твориться — усе чуже.
А в мене є гітара і свобода лише.
Гітару у

Читать дальше →

Я люблю тебя, ветер, и стоны твои…
В кронах листья ласкаешь часами.
Я себя разменяла на точки — тире,
Чтоб с тобой, за тобой, адресами…

Я спою тебе, ветер, о нашей любви,
Как во мне каждый миг воскрешаешь…
В полуночной тиши, с мягким светом Луны,
Как меня в горизонты влюбляешь…

Я опять за тобой и опять я в игре-
Словно с куклой со мною играешь.
Я себя разменяла на точки — тире,
В бесконечность меня превращаешь…

Мені іноді б хотілось
Зупинитись на хвилину
І щоб вітер дув у спину,
І щоб з неба задощило.
А мені було б за радість
Так промокнути до нитки
І межа моєї клітки
Розмивалась би в калюжах.

А свобода розривала б
На шматки мої печалі.
Що зі мною буде далі?
А сьогодні? Я не знаю…
Я стояв би серед поля,
А навколо лиш природа,
А навколо лиш свобода
І сліпа безкрайня воля.

Краплі падали б із неба
І стікали б по обличчю,
Я хотів би жити вічно
В цьому полі, під цим небом,
Поруч з лісом — якнайдалі
Від міських холодних буднів,
Де снують мільйони трутнів,
Там де злоба себе хвалить.

Що не мить тут — ціла вічність.
Шум дощу — неначе ноти,
Як мелодія свободи,
Краплі — наче сльози в вічі.

Я, буває, зупиняюсь
На хвилину відпочити,
Сил набратись й далі жити
Знов з початку намагаюсь.

Давай разобьемся о скалы
И чтобы всю правду в глаза.
Весна — нашей жизни начало –
Утопает в чужих мне слезах.
Давай, не боясь жара солнца,
Полетим навстречу ему.
Над полетами глупый смеется,
Над падением – чуждый всему.

Зупинись! Схаменись!
Навкруги озирнись!
Зупинись! Схаменись!
Навкруги озирнись!

Сіра буденність замилює очі.
Не можемо побачить чи може не хочемо,
Той бруд, що оточує, живе поміж нами,
Все те, що колись дозволили самі.


Читать дальше →

Тільки втративши все до кінця ми отримуємо, досягаємо довгоочікувану свободу. Почувши колись цю фразочку, тільки зараз розумію її ідею. Скільки всього нас оточує: речі, як ми любим, люди, яких цінуєм, речі, які ненавидим і друзі, яких втрачаємо.А тільки втративши всіх повністю, ми розуміємо це відчуття свободи. Знаєте, мені інколи здається, що просто неможливо. Все частіше ми так себе зв’язуємо путами важливості зовсім до непотрібних речей. Ну це про речі звісно. Про людей так і не скажеш, хоча… Можливо так можна буде і сказати про людей, але вони подумають, що я їх просто ненавиджу… Але ж це ну зовсім не так. Далі, відчувши свободу, навіть якщо я це таки зробила, я розумію, що вона непотрібна. Хто її буде зі мною розділяти, якщо нікого поряд і близько не буде? Що тоді? Куди ту свободу*? І от парадокс: шукала і знайшла, а в залишку – лишилась самотня і без даху над головою. М-да..І де воно тепер це прагнення? Ще одне, виходить, що свобода – це самотність? Чи свобода включає в себе і відмову від відчуттів, хоча це в принципі неможливо. Тоді стаєш якоюсь рослиною, а не повноцінною особистістю з можливими так і ні. Отже, виходить моє бажання бути вільною – то ніщо? Самотність? Чи можливо свобода – це можливість робити те, що хочеш і не залежати ні від кого. А раніше для мене це було найсолодше слово… А зараз якесь гірке з присмаком незрозумілості. Але тоді знову виходить, що це самотність? І з якого це часу ці два слова стали синонімами? Ось такими речами і забита моя голова… А як ви думаєте, що ж насправді таке свобода?

Прежде, чем начать пространный монолог об одиночестве, хотелось бы ответить на вопрос: «Почему я одинок?» или «Кто я?». Если социально, то гопник, то есть выходец из рабочей среды, с окраины города, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Я не имею высшего образования, но окончил ПТУ, поэтому мне хватает благоразумия не считать себя человеком образованным и, тем более, ученым. Все, что я могу - это попытаться сказать не «о чем-то», но «что-то». Если же я решу презентовать себя в области духовной, то я христианин, безусловно, философ отчасти и поэт временами. То есть моё желание познать то, что лежит вне рамок мира человеческого, больше моего желания остаться в этих пределах. Это говорит скорее о моем мистическом отношении к жизни, к Христу, к свободе, чем об отношении магическом. Моё одиночество стало осмысленным ближе к двадцати годам. До этого оно присутствовало, но умом идентифицировано не было. И, слава Богу. Ибо сосотояние юношеского максимализма и без того обременительно. Так что же такое одиночество в моем контексте? Или, если хотите, моё одиночество. Поначалу это вполне невинное чувство собственной избранности, чувство комфортное, питающее тщеславие и до поры не налагающее ответственности. Гипертрофированное эго, смешанное с интуицией и, Бог знает, с чем еще. Потом, по мере моего взросления, одиночество стало приобретать характер всё более осмысленный и от того более пагубный. Я начал искать людей. У меня возникла необходимость в общении, зачастую общении наносном, лицемерном, фундаментом которого явилась страсть к саморазрушению и, что важнее, страх перед физическим одиночеством. В какой-то момент я сделался существом человекозависимым, перестал заглядывать в себя и, словно бы расстворился в массовом сознании, точнее безсознательности, толпы. Мне неинтересно с собой, но интересно с людьми. Дальше мне сделалась безинтересна толпа, но интерес к себе не вернулся. Но так жить сложно, и потому что-то во мне, не особо со мной согласуясь, породило Марию. Она стала моим золотым тельцом, моим идолом, мысли о котором и общение с которым избавляли меня от одиночества, и я мог считать себя человеком и жить. Вышло печальное безвекторное движение, сначала я стал проекцией своей псевдоизбранности, что сделало меня одиноким и чуждым относительно общества, потом я переменился и превратился в часть общества, точнее – толпы, и стал одинок относительно самого себя, затем я отверг толпу и подчинил себя кумиру, став чуждым внутренне как толпе, так и себе самому. В конце концов, мою душу наполнила ненависть к себе же самой. Иногда, я сидел в подъезде и резал себя ножом, и бил по лицу, и рвал волосы, и выл, и страшно рычал, царапая стены и разбивая о них кулаки. Мой идол отказался выполнять свою функцию, переехал в иной город и оборвал отношения бесповоротно. Одиночество набросилось на меня тут же и задало мне ту еще трепку. Вскоре сосотоялось моё знакомство с Хищником. Жестким, нечистым на руку бизнесменом, который избавил меня от одиночества. Я прислуживал ему, исполняя обязанности «шестерки» или, как говаривал незабвенный Остап, «обязанности прислуги за всё». Помню сцену, когда я проштрафился и должен был встать на колени и молить о прощении. Горячее чувство стыда и холодный кафельный пол, холодивший колени. Тогда этот контраст показался мне забавным и символичным. Хищник часто поколачивал меня, часто унижал. Но все же мы были напарники, и остальной люд меня уважал и побаивался. Что же до стояния на коленях и отеческих подзатыльников, так сам виноват. И все бы ничего, но произошел коллапс. Однажды ко мне пришло откровение. Всякое неодиночество в моем понимании, то есть субьективно, является обьективным рабством. Я не желал быть одиноким, но я не желал быть рабом. Ощущение пушки, которая выстрелила сама в себя. Меня разорвало, и механизм саморазрушения включился и заработал мощно. Даже очень мощно. С Хищником было разорвано, но не покончено. Вся моя жизнь, окружающий мир, системы, идеи, люди, всё предстало в совершенно ином виде. Я много пил, употреблял наркотики, жил на улице и бунтовал. Против милиции, банков, бандитов, против мира в общем и общества в частности. Бунтовал вовсе не ради результата, но ради бунта. Бунт стал единственной формой существования, в которой борьба моего одиночества (невыносимо – выносимого) и неодиночества (выносимо – невыносимого) сходила на нет. Бунт консолидировал меня, собирал из частей в целое, направлял к чему–то, что экзистенциалисты могли бы назвать свободой. Бунт уводил меня из мира человеческого и даже страх обращал в удовольствие, ибо против него тоже можно бунтовать. Именно бунт привел меня сначала в подъезд, потом прочно закрепил на обочине материальной жизни и под занавес решил увести за край. Я видел море, раскинувшееся в середине Урала, я хотел слиться с ним посредством выхода с балкона. Я видел Джима Моррисона, я слышал, как звезды читали стихи Иосифа Бродского. Я любил грибы ЛСД и бунт, в котором обрел истину. Вскоре, однако, произошел очередной коллапс. Исчезла сила. Я не мог больше бунтовать, просто не мог. Ни физически, ни душевно, ни как- то еще. Я, раздавленный и голодный, лежал на бетонной лестнице и не имел сил даже на вскрытие вен. Одиночество и неодиночесто, сшибаясь в моем несчастном теле, сжирали моё «Я», насилуя его попеременно. Не знаю как, но я сумел вылезти на улицу. Там, в светлом мире, я встретил Девушку. Она была необыкновенна, она любила меня. Она ушла из дома, пойдя против воли семьи, и ночевала в подъезде вместе со мной. Она пила горькую водку разбавленную сладким соком. Странно, но ее присутствие уводило меня от чувствования внутренней войны, и я глядел на одиночество и неодиночество по-другому. Как на процессы протекающие не во мне, как на реку, в которой ты вроде бы стоишь, причем по пояс, но все же не пренадлежишь ей. Я пытался заразить Девушку своими идеями, своим мироощущением, но она не заражалась. Её поразительный иммунитет был обусловлен, я осознал это вскоре, любовью. Наш союз креп и становился глубже. Так вышло, что вскоре мы вместе, взявшись за руки, как новые Адам и Ева, пришли к Христу, то есть стали Его учениками. И уже во Христе проблематика неодиночества и одиночества решилась в пользу любви, когда все позволительно, но ничто не должно тобой обладать. Иными словами, одиночество в толпе – это бессознательное рабство, неодиночество – это рабство в той или иной степени сознательное, одиночество, как бунт – это вечное стремление скинуть кандалы и оковы, но опять-таки оковы раба. И только любовь – свобода свободного изначально, вне Христа наличие которой, по сути, не возможно. Ибо характер свободы иррационален и сверхестественен, тогда как именно попытки постигнуть сверхестественное при помощи естественной философии и прозаического разума привели меня к краху, из которого я воскрес фениксом, точнее был воскрешён. Все изложенное выше является фактом, во всяком случае, в одной конкретной жизни. В моей.

Читать дальше →

Столь редкое явление — свобода,
что правосудью,(узревшему свободных),
становится не по себе. Работа
сажать таких напоминает онанизм,
и стыдно и погладят по головке,
свобода — это узенький карниз,
и вечная готовность к голодовке.
Страна в которой велики заводы,
мосты, и трубы, и орел двуглавый,
мелка на власть, сама её природа,
имеет под собою род лукавый.
Но пораженье их не за горами,
один восставши и других восставит.

Свобода — это то, что станет нами.
Свобода — это то, что нами правит!

Когда тупик. Когда заря
оболгана рожей грузинской,
когда белизна января
истрахана новой чисткой.
Когда слова — это гири,
что тянут тебя на дно,
когда в твоей квартире
чекисты глушат вино.
Когда твои же дети
отводят, прячут глаза,
и прутья страшной клети
по-сути, твои друзья…
Умирай. Умирай. Умирай.
Говори. Говори. Говори.
За край. За край. За край.
Пиши… Пиши… Пиши…

Свобода — как алкоголь. Наутро болит голова.
Труднее всего быть хозяином самого себя. Трудно согласиться, что ленив. Трудно быть хозяином, любя. Трудно подтвердить, что жив. Трудно быть подвластным. Все упрекают свою власть. Но большинство нуждается в хозяине. Они не знают что делать с Свободой.