Я заметила ее еще из окна подъезжающего к остановке автобуса. У нее было очень скорбное выражение лица, и я подумала, что она, верно, идет из собора, который прятался в конце улицы.
Она села напротив меня, спиной к движению, и сразу же начала громко сетовать, что ей мешает дышать чей-то запах сигарет изо рта.
– А ты, наверно, не знаешь даже, что такое курить, — обратилась она ко мне. Я потупилась, потому что за жизнь выкурила, должно быть, несколько пачек сигарет, и почувствовала, как под пальто непроизвольно напрягся пресс, что случается всегда, когда грядет что-то неизбежно-неприятное.
– А глаза у тебя не зеленые, скорее оливковые.– Продолжала она.– Ты едешь на работу? – Я действительно туда ехала. Впрочем, по портфелю с документами у меня в руках догадаться об этом было нетрудно. – Зачем работать таким маленьким как ты, не понимаю. Она смотрела прямо на меня и улыбалась. Глаза ее тоже были зелеными, даже в желтизну. Морщинки симпатично устроились по бокам ее улыбающихся губ. От нее сильно веяло водочным перегаром, и я чуть отвернулась, некстати вспомнив о всех болезнях, которые передаются по воздуху.

Женщина-кондуктор на слоновьих болезненных ногах, покачиваясь, оглядела странную особу (в ее руках не было талончика, вряд ли у нее вообще были деньги), и произнесла «хорошо», проплывая дальше, в глубину ветхой, пропахшей бензином гармошки.
– А у меня кошка родила котят. Я назвала ее Мариулой, она сейчас такая толстая. Как тебе это имя? — Она продолжала бесцеремонно и просто беседовать со мной, точно мы были друзьями, случайно встретившимися в автобусе. Я сделала неопределенный пасс руками, мол, хорошее имя.
– Не нравится? слишком сложное? – неправильно истолковала мой жест она.
Я решила не отвечать ей.
Женщина, сидящая напротив, через проход, тронула меня за рукав:«Там впереди есть свободное место». «Спасибо», улыбнулась я, но с места не сдвинулась.

Во-первых, мне нужно было скоро выходить, а еще я не хотела пересаживаться на глазах пассажиров, глупо, но мне казалось — они подумают, что я спасовала.Женщина не казалась мне агрессивной или опасной, она не проявляла желания прикоснуться ко мне, как иные городские сумасшедшие. Также я немного боялась, что она последует к другому месту за мной.

– Я – киевская ведьма! – вдруг огласила на весь салон она, не переставая улыбаться во весь рот.И я желаю тебе счастья. Автобус медленно протащился полукругом за угол, где две елочки обозначали остановку.
Краем уха я услышала, как женщина-советчица раздраженно-непонимающе говорит своей спутнице у окна что-то вроде: «ну есть же место, отчего она не пересаживается?».
– И вам того же,– сказала я киевской ведьме, уже шаря ногой, чтобы спуститься с высокого автобусного сидения.
– Нет-нет, ты не поняла. — быстро возразила она, к счастью, не пытаясь удержать меня, когда я пошла к выходу и стала против двери, у нее за спиной. Она продолжала говорить, повернувшись вполоборота, и казалось, что она обращается теперь к невидимому собеседнику на пустующем кресле рядом с собой. — Я хочу подарить тебе благословение, ведь ты этого заслуживаешь. Автобус досадно застрял, не доползя метров десять до остановки. Я почувствовала, как воздух в салоне сгущается от неловкости. Культурное глядение вникуда грубо нарушалось этой странной женщиной.
– Я бы с радостью подарила тебе свое благословение, как я это делала на Святой Горе. Сделав последний мучительный рывой, автобус плавно догудел до остановки, с облегчением готовый разрешиться людьми. Я поспешно спрыгнула с подножки на гранитную бровку. «Я упустила свой шанс», – глупо пронеслось в голове.

Свой двадцать пятый день рождения, 14 февраля, я должен был справлять один. Нельзя сказать, чтобы я был опечален этим, и приготовлений особых не делал: углом внутреннего глаза я видел, что у меня в кухонном шкафчике припасена бутылка вина, а возвращаясь по располосанной желтыми снопами света улице, я заглянул в кондитерскую, где купил глупый, покрытый розово-зеленой глазурью торт, который оставался не витрине последним, руководствуясь тем, что никто сегодня не должен быть один. Дома в кухонном ящике обнаружил единственную свечку и гордо водрузил её в его центр торта. Я набрал полную грудь воздуха, чтобы задуть ее, но тут замер, закашлялся: из окна за мной внимательно наблюдали два глаза на белом широком лице. Огонек свечи присел, качнулся, и опять вытянулся в течение нашей секундной молчаливой дуэли взглядов. Квартира моя была на пятом этаже.
Стоя на карнизе, незнакомец заглядывал в комнату, уперев локоть в согнутое колено. В руке у него была тросточка. Непринужденным, мягким тоном он произнес:
– Вид на коробку конфет сверху гораздо лучше, чем из ямки, в которой лежит одна конфета. Пойдем?
Я лишь оторопело смотрел на повязанный у него на шее шелковый бант в зеленый горошек.
– Куда? – Мне отчего-то стало стыдно своего торта и в особенности Дня рождения.
– Туда, – неопределенно махнул рукой в белой перчатке он, – где маленькие окошки не заменяют людям настоящих окон. И торт захвати.
Он требовательно протянул белую длиннопалую ладонь. У меня вырвался глупый смешок. Всё было до того нелепо, что я уже почти верил, что сплю. С легкостью, присущей лишь снам, я подхватил подносик с тортом, стоя уже одной ногой на каменном карнизе.
– Кто вы? – Прохладный ветер обдал мне лицо.
– Канатоходец, – серьезно ответил он. Я практикуюсь каждый день, стоя на барашке крыши. Когда мне скучно, я заглядываю в чужие окна, вот как сейчас – тут зрелище не из лучших.
– Как же можно? Вы не боитесь упасть? Вы же пугаете людей!
– Можно всё, о чем молчат утренние газеты, и боюсь я лишь упасть духом. Последнее время все заняты только этими коробками, знаешь, где крутятся цветные картинки. Мало кто смотрит в окно, особенно ночью, когда видишь только свое отражение. А теперь поспешим!
Мы прошли по карнизу несколько метров, миновав ярко горящие окна моих соседей. Я старался не смотреть вниз, чтобы не развеять охвативший меня веселый порыв. Долговязый канатоходец быстро перебирал ногами, я старался не отставать, и вскоре мы дошли до угла моего дома, ступили на плоскую крышу соседнего, пробежав по ней, как заговорщики, и по пожарной лесенке достигли раскрытого окна, где мой спутник остановился и жестом указал внутрь.
Это была маленькая, уютно освещенная одной настольной лампой желтая гостиная. В большом стоящем в углу кресле, светловолосая, в белом свитере и вязаных носочках, сидела девушка, сложив ноги по-турецки. Мне сразу бросилось в глаза, что она была очень худа, но красива особой тонкокостой воздушной красотой благородных альбиносов.
Рядом на столике лежали упаковки таблеток, блестели баночки микстур и стоял недопитый стакан чая. В руке у нее был телефон и она заговорила, продолжая начатый ранее разговор:
– Так ты все-таки не сможешь приехать? Но ты ведь знаешь, что мне очень плохо, ведь я никогда не звоню без серьезного повода. Сегодня боль сильнее. Такое чувство, что я не поправляюсь…Можешь приехать сегодня?.. Что? В Брюссель? Да, я понимаю, что ее нельзя перенести…ладно, я понимаю. Пока.
Она нажала сброс и приложила руку к лицу. Медленно положила телефон на столик и откинулась на спинку кресла, зажмурилась. Должно быть, приступ боли снова нагнал ее. Губы ее были поджаты, она глубоко вздохнула, стараясь успокоиться. Взгляд ее упал на пузырек с таблетками. Медленно, как приценивающийся покупатель, она взяла его в руки и начала покачивать на ладони, словно пытаясь понять, насколько тяжелы заключенные в пузырьке жемчужные капсулки.
– Вот теперь твой выход,– тихо промолвил Канатоходец.
– А если он все-таки придет? Это ведь совсем неподходящий момент.
– Есть только моменты, которые мы делаем подходящими.Ты сам знаешь, что его не будет, и ты также знаешь – никто не должен быть один.
Я хотел сказать ему еще что-то, но увидел только фалды фрака, исчезающие в окне лестничной клетки.
Точно взяв на себя роль сумасшедшего плясуна, чудака-жонглера тортом, не думая более ни о чем, я сделал шаг в открытое окно.

О, Господи, так хочется чудес!
Больших и маленьких, и просто настоящих,
Чтобы вокруг, как в детстве, зимний лес,
И санки с горки мяли снег хрустящий.
И чтоб от радости захватывало дух,
И от тоски, чтоб сердце не щемило,
Чтоб счастье настоящее для двух
Не только в сказке, но и в жизни было.
И чтоб не нужен, чтоб согреться плед,
А нежным словом душу согревали.
Чтобы вокруг тепло души и тел,
Огонь в камине и вино в бокале.

О, Господи, так хочется чудес!
Чтоб все о чем мечтаю, в жизни было…
Волшебный зимний с чудесами лес,
А рядом долгожданный и любимый…