Он такой наверное один:
заботливый, хороший, непохожий.
В его глазах можно увидеть мир
наполненный печалью и тревогой.
Он ведь один такой: веселый, недоверчивый ребенок.
Он верит лишь себе, в других он сомневается как может.
Его душа полна загадок,
он крепко прячет ключ внутри.
Страницы жизни он стирает, желая вновь себя найти. (by Di)

Я мерзну. Мерзнет голова
И тонкое чувствительное сердце.
Помог бы кто сейчас согреться…
Прохожий, посмотри в глаза,
Пусть там пылает и искрится!
Плевать на зиму и на вьюгу,
Прохожий, будь минуту другом:
Согрей мороженную птицу.

Сидим мы со Славой Герасименко на КДП в Леонидово. Обеспечиваем авиацию Тихоокеанского Флота запасным аэродромом. Никто нигде из моряков не летает и только истребители с аэродрома Смирных изредка над нами перепархивают. Делать нам совершенно нечего. Раз в полчаса, какому ни будь залетному-пролетному сообщаем что:
— Я «Ручеек», точка не работает, вход-пролет зоны разрешаю.
Это Слава и без меня сказать может. Я в Леонидово, на пожарной машине, сгонял. Канистру пива купил. К ней краба под мышкой и корюшек пару десятков еле доволок. Сидим, балдеем, пиво пьем, краба высасываем, корюшкой трещим. Не жизнь – красота!
Только краем глаза замечаю, что по полосе кто-то бежит. Явно не человек, а самолет. И быстро так, не иначе истребитель. Смотрю, и Герасим подскочил, за микрофон хватается:
— Я «Ручеек». Кто у меня на полосе?
— Тише, тише, — в ответ какой-то сдавленный голос в эфире, — я все понял?
А надо сказать, на Сахалине в этом месте три аэродрома: Мы, то есть «Ручеек», на 50 километров севернее нас Смирных, аэродром истребителей и посредине между ними Матросово – полевой аэродром, в описываемое время пустой, как и «Ручеек». И все три вдоль одной ниточки вытянуты.
Никто к нам не запрашивался, никого мы не ждем, а тут самолет по полосе как таракан ночью по кухне бегает. Слава возмущается:
— Что значит «понял»? Вы кто?
Тот не отвечает. В конце полосы развернулся и на взлет, да еще по ветру, собирается.
Слава ему:
— Я «Ручеек», взлет запрещаю!
Да куда там! Тот уже взлетный угол создал. Бежит и нагло заявляет:
— Понял, взлет разрешили, – и взлетел.
Тут телефон зазвонил. Руководитель полетов со Смирных звонит:
— К вам там наш орел не залетал?
— Залетал. Это на Миг-21, что ли? Бортовой номер 23.
— Да, это он. Запретите ему взлет. Он первый раз в самостоятельном полете у нас.
— Понятно. Только он уже взлетел. Я запретил ему взлет, да куда там. Уже к траверзу подходит.
Слышим на первом канале гость наш с кем-то, наверное, с руководителем полетов на Смирных, переговаривается. Убеждает, что теперь все в порядке будет. Только слышим, опять на первом канале его сдавленный голос:
— Тише, тише. Я все понял.
Звоним на Матросово. Точно, там сел. Только руководитель на Матросово уже предупрежден был и к посадке лихого парня приготовился. Как только тот центр полосы пробежал он на полосу топливозаправщик выгнал. Поймали голубчика. На автобусе за ним приехали. И командира эскадрильи привезли. Он истребитель на Смирных перегнал, а то он бы еще какой аэродром нашел. «Зональный» хотя бы. Но это уже на 60 километров севернее Смирных, возле Александровск-Сахалинского.
Парня надо бы в книгу рекордов Гиннесса занести. В одном полете два раза аэродромы перепутал, а на свой, так и не сел.

Не уж, мой друг, ты понял всё и сразу
Не верю, что ошибку осознал,
Ты много говоришь, а помнишь только фразу,
Не говорить, а делать нужно, ты не знал?
Что делать? Я не ты — не знаю,
Ответ на это ты в себе найдешь,
Поверь, от бесполезности – сгораю,
Я искренне надеюсь – ты меня поймешь.

Ты сам себе так долго рыл могилу.
Ты выкопал и вдруг туда упал.
Надеялся на что ты, на какую силу?
Надеюсь, ты хоть это осознал?

Мой друг, ты главное живи,
Ты только пересиль ту тьму внутри,
Ты руки не испачкай во святой крови,
И постарайся не молчать, а говори.
Ведь даже если меня рядом нету,
Я слышу всю твою печаль,
И я пытаюсь обратиться к «свету»
Но не умею, друг, прости, мне жаль…

© Copyright: Чуприна Александр, 2011
Свидетельство о публикации №11106123073

Так не люблю разочаровываться в людях,
И узнавать с другой совсем их стороны.
Ведь кажется, что был же прав тот гений:
Чем больше узнаем людей,
тем больше те скоты.

Я наступила в эту кучку смело,
Ведь думала, что люди не солгут,
Что разбираюсь в человеческих манерах,
Что я быстрей в ответку насолю.

Как жаль, что высоко летела,
Теперь упала, трудно очень встать…
А я ведь верила ему,
вот жаль, что это
Ему наверно было не понять…

Как больно понимать, что больше
Его ты другом близким не назвешь,
Не обратишься больше за советом,
Ведь оказался друг последнийшим скотом…

Мы так давно не виделись с тобою,
Что я забыл твой голосок,
И я наверное уже не скрою,
Прожить один я всё же смог.

О друг мой, чудо, дева рая,
Смотрела на меня ты с высока,
А я прощал всё невзирая,
На реку лжи, а так же берега.

И я смотрел, и ждал я очень долго,
Но речка вышла с берегов,
И наконец-то посчитал я долгом,
Побыть один среди снегов.

Когда-то повстречаемся мы снова,
На улице среди толпы людей,
Пройдемся мимо не промолвив слова,
А лишь глазами станем веселей.

© Copyright: Чуприна Александр, 2010
Свидетельство о публикации №11010127619

<span sошщ

я знаю ты любишь меня,
говоришь это мне не тая.
только я не люблю так как ты,
ты мне друг, просто друг, без обид…
ты не страшный, но я не люблю,
ты хороший, я это ценю…
я люблю, но так же как ты…
ты мой друг и давай без любви.
не хочу я тебя обижать.
но не надо в любовь нам играть…
нам и так хорошо без любви…
дружбы хватит нам так, не гони)))

Мой друг. Мой милый-милый друг,
Ты понимал меня так дерзко-молчаливо.
Я верила тебе, в тебя, но вдруг
Надежда рухнула, и тишина убила.

Ты изменился – стал таким, как прежде,
И нет того, кто понимал меня.
Исчезла та пылиночка надежды,
Что согревала и держала тут. Но я…

Я не сержусь, не в праве обвинять,
Но боль там где-то отозвалась в сердце
Я не хотела так тебя терять.
Но вышло так. Судьбы закрыта дверца.