Вот бы записать тишину
И врубить ее на полную громкость,
Чтоб заглушить всю страну,
И комариного писка тонкость.

Чтоб орала тишина в ночи,
Разрывая, уничтожая звуки,
И слышны были б в этой тиши,
Только сердца влюбленного стуки.

И тогда как оркестр взорвется,
Грохот тысяч влюбленных сердец.
И услышав, знакомые нотки,
Улыбнется счастливый юнец.

Я закрываю глаза, просто чтобы молчать
Целая вечность — это всего лишь час
У тебя сейчас остается последний шанс
И снова ты встречаешь отказ
Так неосторожно… я все еще бегу
Поймать в который раз пустоту
Нет никому выхода из комнаты двух
Там даже эхо не оставит свой звук
Вдохновение держу так неловко
Наследство белым пеплом уходит в воздух
И не оставит даже следа на фото
Остановится только бой звуком гонга.

Увидевший звук однажды в постеле,
Откроешь все окна, закроешь все двери.
Печальный аббат или главный министр,
Увидевший звук меняется быстро, меняется быстро…

Ползущий сквозь время, грызущий пространство.
Ты не был любим, но знал постоянство.
И ярким огнем теперь сможешь светиться.
Увидевший звук меняется быстро, меняется быстро…

Разорванный флаг над крепостью старой.
Ты был рядовым, но стал генералом.
Взлетел как орел и не сможешь расбиться.
Увидевший звук меняется быстро, меняется быстро…

Увидевший звук стал вечным изгоем.
Твой мозг на другую волну настроен.
Весь мир кувырком и не остановиться.
Увидевший звук меняется быстро, меняется быстро…

Человек существовал. По крайней мере, это можно утверждать с уверенностью.
Улицы кишили человеком. Звук шагов. Звук шелеста одежд, звук машин. Очень много звуков. В том числе звук хлопанья поясных блокнотов о бедро. И, конечно, скрип карандашей.
По городу шел человек. Когда-то родители нарекли его Иваном, но все называли Ванюшей. Он был обыкновенного вида, но примечательной эмоции. Если человека можно определить одним словом, то Ванюшу объясняло слово «любовь». Причем в трактовании отнюдь не советском, скорее библейском. Она [любовь] сияла из глаз, исходила от мягкой, как бы извиняющейся улыбки и, словно притаившись до времени в россыпи веснушек, ждала только случая излиться в этот мир.
Ванюша шагал. Быстро и уверенно длинные сильные ноги несли его по дощатой мостовой. Как будто была цель. Как будто было дело.
Ванюшу одолевали страшные мысли. Настолько страшные, что даже с близкими людьми он не решался об этом списаться. Вот уже три дня он ни с кем не общался, его блокнот был чист. Ванюша хотел говорить! И как он это подумал, стало страшно и сладко. И неясно, что преобладало. Ванюша обмер и затрепетал. Голова кружилась, мысли наползали одна на другую. Он стоял, точно последний, уцелевший валун, и море людей бурлило вокруг, огибая его.
«Ры-ры-ры!» – кричал человек. Лицо красно, улыбка вымучена. «Счастливец, – подумал Ванюша, – накопил-таки под старость на две звукобуквы. Ах, как много можно ими выразить, как по-разному окрасить!» Ванюша облизал пересохшие губы и двинулся за человеком. Радостное «Ры!» раздавалось до самого рабочего места счастливца. «Департамент контроля и языкации», – прочитал Ванюша. «Все ясно, – с дрожью подумал он. По блату приобрел. Поди, языкатором работает...» Развернувшись резко на каблуках, он отправился домой, к тетради и шелесту страниц, которые одни были с ним за одно. «Как надоело писать мысли», – думал Ванюша, просиживая день за чашкой кофе.
Вот уже семь лет Ванюша писал стихи. Его печатали, исправно платили гонорар, но этого было мало. Ванюша, вопреки здравому смыслу, хотел их читать, звуком! И если полгода назад он воспринимал подобное желание как прихоть, то сегодня это была необходимость. Становилось страшно.
«Я не знаю своих стихов», – грустил Ванюша. Он никогда не «пробовал» их на вкус, не давал им звука, не давал дышать. «Возможно, – тосковал Ванюша, – стихи в большой обиде на меня».
Приближалась ночь. Липкое время суток. Сколько людей подверглось языкации именно из-за ночи. Говорили во сне, бормотали невесть что, и теряли свои языки. Навечно, навсегда. Ванюша не любил ночь. Не любил зубосцеплятель, не любил сны. Вот уже полгода два сна, сменяя друг друга, насиловали его покой. Первый о том, что он читает стихи. Вслух! Звуками! Читает долго, с выражением, упоительно. Вокруг люди: плачут, смеются… и тоже звуками! Великолепный сон. Волнительный, но чудесный. Второй иного толка. Жуткий. Ванюша сидит дома; неожиданно раздается звонок, наглый и долгий. За ним пришли языкаторы, он пытается бежать, но не может. Руки и ноги из ваты. Вот он в стерильном, пахнущем ничем помещении. Холодные, безчувственные глаза языкатора… Язык, бьющийся в припадке прощания… И сдавленное, глухое «суки», – последние звукобуквы в жизни. После этого сновидения Ванюша ходит сам не свой и делается необыкновенно пугливым.
«Да, вот хотя бы к годам шестидесяти накопить на две звукобуквы, а то и на три...» – мечтает Ванюша. Он хочет «Виль», почему-то кажется, что именно это сочетание дает неповторимый звук. Хотя, кто его знает…
Утро. Измотанный ночью, Ванюша глядит в потолок, яростно втягивая носом воздух. Затем, когда он стоял под душем и слушал речь воды, его посетила мысль. Странная и требовательная. «Мы живем, – подумал Ванюша, – тем, что когда-нибудь накопим на звукобуквы. В лучшем случае на три или на четыре. А что дальше? Не лучше ли сказать много звукобукв, и замолчать навсегда, вложив в них себя, свою сущьность, чем всегда молчать, сказав перед смертью бессмысленные звукобуквы?» Ванюша вздрогнул, за этой мыслью он явственно увидел безжизненные глаза языкатора. После чего поспешил отогнать ее прочь.

Читать дальше →

Теплий вечір щиро лампу обійняв
Та ніжно змусив від щастя світитись,
Ясний день свою завісу зняв
І ночі темній допоміг відкритись.

І жаль сміливо вистрибнув в вікно
Й мене залишив на одинці з звуком.
Ритмічно падає гітари доміно
І бас у мозку вибухає стуком.

Шокує думку вкотре текст,
До болю вперто вписуючись в морок.
Зненацька місяць обірве підтекст.
Й в багаття роздумів підкине порох.

Частенько він свідомість ріже видом,
Збирає згустки спогадів німих.
Й якимсь напівсвідомим самоскидом
Скида сліпу апатію на них.

І тут я раптом відійду від світу,
На автоматі вимкну плеєр своїх дум.
У спраглу душу безліч раз зашиту
Вмонтую острах на пекучий сум.

Й до справ я знову повернусь сміливо.
Але залишу ще собі той звук,
Коли гітари підривають слух ігриво
І бас дарує свій ритмічний стук.