Улыбайся, не смотря ни на что,
Улыбайся…
Если солнце зайдет, улыбайся…
И когда грянет гром, улыбайся,
Пусть хоть что-то будет прекрасно.

Мне так важно, чтоб везде улыбались,
Чтоб проблемы улыбкой решались,
Счастья больше чуть-чуть стало в мире
И везде были радостны, живы…

Если горе, проблемы достали,
Просто им улыбнись, как награде,
И тогда ты поймешь, что улыбкой
Можно вылечить всех в этом мире

Постепенно мир таки превратился в огромнейший и вездесущий магазин. Приходите покупать дни жизни! Счастье, запечатанное в пакеты — за деньги. На сдачу всем — пустышки. В огромном супермаркете есть всё. Здесь вы можете приобрести пылесос для волос, лак для ногтей, а также лак для икон, и сами иконы, тяжёлые погоны, бывшие в употреблении ненужные вещи, молоко матери в бутылках по 0,5 литра и в литровых — натуральное, без консервантов.
Мир — это магазин. Но на выходе — касса. А есть вещи, за которые платить деньги
просто пошло!

«Иногда этот мир не стоит того, чтобы в нём жить». — бывает такое чувство в нашем хрупком сознании. Но осознание говорит мне, что многие из нас не стоят того, чтобы жить даже в таком мире.

Великие люди совершают откровения, становящиеся достоянием общества. Они не сделают их без существования «не великих» людей, точно так же, как «не великие» не смогли бы существовать без великих.
Число великих совсем небольшое. Но это как раз и удерживает равновесие мира, который держится наполовину на них, и наполовину на остальных.

Человек существовал. По крайней мере, это можно утверждать с уверенностью.
Улицы кишили человеком. Звук шагов. Звук шелеста одежд, звук машин. Очень много звуков. В том числе звук хлопанья поясных блокнотов о бедро. И, конечно, скрип карандашей.
По городу шел человек. Когда-то родители нарекли его Иваном, но все называли Ванюшей. Он был обыкновенного вида, но примечательной эмоции. Если человека можно определить одним словом, то Ванюшу объясняло слово «любовь». Причем в трактовании отнюдь не советском, скорее библейском. Она [любовь] сияла из глаз, исходила от мягкой, как бы извиняющейся улыбки и, словно притаившись до времени в россыпи веснушек, ждала только случая излиться в этот мир.
Ванюша шагал. Быстро и уверенно длинные сильные ноги несли его по дощатой мостовой. Как будто была цель. Как будто было дело.
Ванюшу одолевали страшные мысли. Настолько страшные, что даже с близкими людьми он не решался об этом списаться. Вот уже три дня он ни с кем не общался, его блокнот был чист. Ванюша хотел говорить! И как он это подумал, стало страшно и сладко. И неясно, что преобладало. Ванюша обмер и затрепетал. Голова кружилась, мысли наползали одна на другую. Он стоял, точно последний, уцелевший валун, и море людей бурлило вокруг, огибая его.
«Ры-ры-ры!» – кричал человек. Лицо красно, улыбка вымучена. «Счастливец, – подумал Ванюша, – накопил-таки под старость на две звукобуквы. Ах, как много можно ими выразить, как по-разному окрасить!» Ванюша облизал пересохшие губы и двинулся за человеком. Радостное «Ры!» раздавалось до самого рабочего места счастливца. «Департамент контроля и языкации», – прочитал Ванюша. «Все ясно, – с дрожью подумал он. По блату приобрел. Поди, языкатором работает...» Развернувшись резко на каблуках, он отправился домой, к тетради и шелесту страниц, которые одни были с ним за одно. «Как надоело писать мысли», – думал Ванюша, просиживая день за чашкой кофе.
Вот уже семь лет Ванюша писал стихи. Его печатали, исправно платили гонорар, но этого было мало. Ванюша, вопреки здравому смыслу, хотел их читать, звуком! И если полгода назад он воспринимал подобное желание как прихоть, то сегодня это была необходимость. Становилось страшно.
«Я не знаю своих стихов», – грустил Ванюша. Он никогда не «пробовал» их на вкус, не давал им звука, не давал дышать. «Возможно, – тосковал Ванюша, – стихи в большой обиде на меня».
Приближалась ночь. Липкое время суток. Сколько людей подверглось языкации именно из-за ночи. Говорили во сне, бормотали невесть что, и теряли свои языки. Навечно, навсегда. Ванюша не любил ночь. Не любил зубосцеплятель, не любил сны. Вот уже полгода два сна, сменяя друг друга, насиловали его покой. Первый о том, что он читает стихи. Вслух! Звуками! Читает долго, с выражением, упоительно. Вокруг люди: плачут, смеются… и тоже звуками! Великолепный сон. Волнительный, но чудесный. Второй иного толка. Жуткий. Ванюша сидит дома; неожиданно раздается звонок, наглый и долгий. За ним пришли языкаторы, он пытается бежать, но не может. Руки и ноги из ваты. Вот он в стерильном, пахнущем ничем помещении. Холодные, безчувственные глаза языкатора… Язык, бьющийся в припадке прощания… И сдавленное, глухое «суки», – последние звукобуквы в жизни. После этого сновидения Ванюша ходит сам не свой и делается необыкновенно пугливым.
«Да, вот хотя бы к годам шестидесяти накопить на две звукобуквы, а то и на три...» – мечтает Ванюша. Он хочет «Виль», почему-то кажется, что именно это сочетание дает неповторимый звук. Хотя, кто его знает…
Утро. Измотанный ночью, Ванюша глядит в потолок, яростно втягивая носом воздух. Затем, когда он стоял под душем и слушал речь воды, его посетила мысль. Странная и требовательная. «Мы живем, – подумал Ванюша, – тем, что когда-нибудь накопим на звукобуквы. В лучшем случае на три или на четыре. А что дальше? Не лучше ли сказать много звукобукв, и замолчать навсегда, вложив в них себя, свою сущьность, чем всегда молчать, сказав перед смертью бессмысленные звукобуквы?» Ванюша вздрогнул, за этой мыслью он явственно увидел безжизненные глаза языкатора. После чего поспешил отогнать ее прочь.

Читать дальше →

Перо в руке – рапира,
Как щит твоя тетрадка.
В ней – сто достоинств мира
И сотня недостатков.
В рифмованных мирочках
Твоё мировоззрение.
От запятой до точки
Хвала и осуждение.
И ты мечтаешь даже:
«Свет стал от строчек чище!»
А кто-то, хмыкнув, скажет:
«Вот ты даёшь, дружище!»

Читать дальше →

Всё что находится вокруг – это информация. Всё что внутри нас – есть информация. Всё что было – информация. Всё что будет – тоже информация. Мысль – это реакция. Реакция – это следствие. Следствие есть предтечей причины. А жизнь состоит из причин и следствий. Соответственно, мир – это мысли.

Я живу на качели.
Она мерзко скрипит.
Мне не может это нравится.
Я нервничаю.

Мир потерял равновесие.
Он шатается.
Он пытается
стряхнуть обузу с плеч.

У меня есть смазка.
Я пытаюсь успеть
за его движениями.
Может быть, у меня получится?

Я потерял равновесие.
Я шатаюсь.
Я пытаюсь
успеть за ветром.

Мир потерял равновесие.
Он шатается.
Он пытается
стряхнуть обузу с плеч.

мир слишком маленький,
консервные банки,
испорченная тушенка…
и он слишком стар,
что бы болеть как болел за людей
что испортил сам…
дни стали короткими,
и к черту изменения времени,
дело не в том какие сутки
и когда садится солнце и встает темень…
слишком противно им стало терпеть ваши хохмы
и то что слишком громко орете свои пьяные песни…
слишком скользкой оказалась дорожка и слишком
непригодными для жизни люди…
мир решил что лучше не видеть
как седеют его мудрые корни…
он выключает свет

Мир под запретом.
Иски сгорают.
Минуты под ветом
сутки удлинняют.

Жизнь перед расстрелом.
Сказка на ночь льётся.
Кровь смешалась с мелом.
А судьба смеётся.

Рваные карманы
всё теряют напрочь.
Кто не ветераны —
законченная сволочь!

Смерть перед рассветом
чистит пулемёты.
За долги по свету
заражают рвотой.

Эй, останься на ночь,
ведь последняя же!
Новая зазубрина
на армейском ноже.