ТЫ мед у меня на губах,
Твое имя длиною в вечность…
Душа потерялась в твоих волосах,
Ты похожа на бесконечность!
В тебе нет конца,
И нет в тебе начала…
С тобой я без имени, без лица,
С тобой мне Вселенной мало!
С тобой не хватает времени,
Не хватает обыденных слов,
С тобой не хочу черно-белых-
А ТОЛЬКО ЦВетных хочу снов!
Ты Дикий мед на моих губах,
В твоем имени слышу вечность…
Душа затерялась в твоих волосах,
Это плен длиною в бесконечность!
Ты-пламя, ты яркое пламя,
А я лишь, едкий, черный дым,
Любовь и нежность твое знамя,
Моя колыбель, мой третий Рим!
29.07. 2011

Я жду тебя.
В моей жизни зияет дыра.
Пустое пространство нужно заполнить.
В моем оазисе пустыне нет места.
У меня есть чем порадовать тебя.
Я знаю о мире много тайного,
в душе моей много историй,
которыми готов поделиться.
Сказочное королевство — не сказка.
Оно здесь. И сейчас.
Жизнь может быть хороша, как мёд.
Ночь может дарить приятную грусть.

А ты придёшь, я знаю.
Я наклонюсь поцеловать твою руку.
Твой визит ожидаем и я улыбаюсь.
У каждой брони есть брешь,
мы поможем друг другу её устранить.
Познать меня, познать тебя —
это увлекательно!
К тому же — полезно.
Ты будешь моим вдохновением —
нежным ветра дуновением.
Я стою у холста.
Ты ляжешь напротив меня
и посмотришь мне в глаза.
Это драгоценный подарок,
ведь в глазах зрачки-алмазы.
Нежно что-то скажешь.
Так поют райские птицы.
Так мягко ходит кошка по карнизам.
Изящно. На цыпочках.
Ты улыбнёшься, а я подойду
и буду целовать маленькие розовые пальчики
на твоих очаровательных ножках.
Едва касаясь. Может быть щекотно?
Ладно, ладно, всё, всё, всё.

У меня есть планы на грядущую ночь.
И ты должна мне помочь.
Я хочу пойти туда, где нет суеты
и отдаться в плен твоей красоты.
Только листва шепчет что-то.
Мы погрузимся в невесомость.
Представь эти чувства…
Представила? Ну вот…
И тебя они тоже пленят, как и меня.
Представляешь, когда никто не мешает?
О, это прекрасно! Превосходно!
Я отдам тебе своё сердце.

12.02.2009

Когда-то, очень давно, мой дед сказал мне: «прекрасней и трудолюбивее существ я не встречал. Но я, наверное, не очень опытен… прости, внук. Может, у тебя получится лучше».
Мой дед был мудрым человеком, он считал: единственное, что люди передают из предыдущего поколения в следующее – это ошибки, и инструкции к ним.
Вот эта будка. Трухлявый, старый куб из дерева, окрашенный голубой краской, которая давно выгорела на солнце. Его симметрия заметно ухудшилась: доски выкрутило, и некоторые их края отошли от корпуса, игнорируя неисчислимое количество гвоздей. Сооружение немного перекошено на бок и пахнет тленом.
Снизу конструкции, по центру одной из сторон, виден маленький выступ. Над выступом есть аркообразное отверстие, заколоченное колышком – это дед, его спасательная операция, как задраивание люков, при гибели субмарины.
Весь захудалый внешний вид улея – результат моего пофигизма, или «деятельности» тех, кто когда-то в нём жил, да ещё дед сделал свой вклад, светлая ему память.
Но главное то, что до сих пор сквозь его непривлекательную кожуру слышен тихий гул.
Помню, как дед загорелся, когда кто-то из его друзей-пенсионеров впарил ему идею о пчёлах, а потом и их самих. Дед днями напролёт, не высовывая носа из соответствующей литературы, работал над чертежами их будущего дома и дальнейшем его возведением. Как он трясся над каждым насекомым. Как по-детски радовался первому положительному результату, и также противоположно реагировал на свои неудачи, доводя бабушку до приступов мигрени.
Дед облачался в замысловатый костюм, похожий на скафандр космонавта, только в место забрала его лицо защищала тонкая, тёмная сеть. Разжигал какую-то дымящуюся фигню и ковырялся во внутренностях пчелиного дома, перебирая плоские рамки, по пояс покрытый своими маленькими, обкуренными друзьями. Шептался о чём-то с ними. Я держался на расстоянии, боясь укусов этих фанатиков труда.
Посмотри-ка на эту красавицу – говорил дед, упиваясь непонятным мне величеством этих созданий природы. Глянь, какой у неё пушок, какой окрас, а какой изящный строй! – торочил он, сжав в пальцах тупую, жужжащую и постоянно норовящую ужалить его пчелу.
Я боялся пчёл, как и все дети.
Но мёд…! Мед – единственное, что придавало увлечению деда некоторое благородство, и терпение со стороны бабушки. Никогда не забуду вкус и запах этого янтарного мусса на корочке свежего, белого хлеба, в прикуску с парным молоком, солнечным сельским утром.
Но однажды, по среди зимы или ранней весною (не помню точно), дед подживлял пчёл не известим мне препаратом, толи для того, чтобы они менее ощущали сезонные коварства природы, толи для повышения их трудовой потенции, и по вене своей старости что-то напутал с дозировкой вещества, или просто ошибся в препарате.
Дед говорил, что с пчёлами случилась какая-то чертовщина, казус, патология.
Пчёлы заболели.
Они будто сошли с ума. Стали жалить друг-друга, убивать и жрать. Вся большая семья разбилась на группы которые разделяли упомянутые раньше рамки. Отказались вылетать наружу: почти все позабыли о своём предназначении. А те, кто отваживался – вскоре скончались. Насекомые, объевшись своего же мёда, превратились в трутней-термитов, чувство сытости которых очень походило на самовлюблённую гордость. Когда кончился мёд они взялись за сам улей (Ха-ха-ха-ха – дурдом!). Пчёлы отказались от ухаживания деда, более того – при попытке деда провести курс лечения – серьезно его искусали и совершили попытку побега. После того мой дед и решил изолировать их.
И всё!
Никого мёда.
«Это уникальный случай в мировом пчеловодстве» – говорил дед, о своей шняге с ульем.
Скоро дед тяжко заболел, и проанализировав свои «перспективы», передал этот ящик мне. А что я? Я в этом нифига не шарю, разве что в мёде…
Вот и не знаю теперь, что с ним делать. Может предпринять ещё одну попытку исцеления тех, кто в нём сейчас? А может так и оставить его, с его утопичной автономией? Или пойти, набрать в банку бензина и сжечь этот хлам, к чертям собачим, а потом начать все заново?
Не знаю…

Кто-то скажет с презреньем и гордостью, вскинув кадык,
Сжав уста, что ни разу не ведали сладости мёда:
«Этот мир без чудес. Привыкай, кто ещё не привык!
Не летают мечты выше блеклых шатров небосвода!»
И печалью исполняться светлые очи юнцов,
В пыль уронены будут святые прозрачные крылья.
И не станет Икаров и милых весёлых Шутов:
Только трезвость канонов и грубая сила бессилья.
Сколько их, чьи уста не изведали мёда на вкус,
Кто не видел воочию вовсе ни ада ни рая,
Всё твердят: «Молодые, мотайте скорее на ус!
Нет чудес на земле! Выше неба мечты не летают!»

повесив на голову нимб,
вы забываете грехи потомков,
вы забиваете железный кол
в глаза что мыслью жили лишь о вас.
прости меня, о милый друг,
вины в тебе как капли меда
в дегте-нету, не было, не будет.
она во мне,
вина во мне,
в реке моих желаний и поступков,
в руках моей слепой и глупенькой любви.
слепым умом и обезумевшим чутьем быть лишь с тобой,
убила всех кто дорог был и мог
забрать меня из этой лужи, как бы счастья.
ты не помог,
о милый друг, ты не помог не отвергать,
а сам топил меня
даря надежду и свою обиду.
как страшно мне быть палачом,
как жутко видеть всё ослепшею душой,
и как жестока та мнимая любовь,
что не прекратит со мною бой.