Он пил горькую, сидел на паперти.
Забыл имя и лицо своей матери.
Но сначала свободу чествовал,
о нигилизме говорил путано.
Много ездил, путешествовал,
расплескал себя минутами,
но зато дорожил годами, временем,
нравственностью, но не семенем.
От того, наверно, постарел быстро.
Реальность разорвала идеи с мозгом.
И со спиртом пластмассовая канистра
стала его судьбою. Слишком поздно…
Поздно. Разум сужаеться в точку.
«Эх, если б с детства я знал Бога!»
Не вкусил бы, быть может дна. И дорога,
стираясь в пыль, превращаеться в строчку:
«Они изменили истину Божию ложью.»
И стыдно ему. Так глупо, так низко…
Его закопают в жирную землю, и рожью
он зарастет. Вырастит хлеб и близко,
близко от нас, в киоске укорениться.
И рядом (в форме батона) ляжет пшеница.
Ешь да умней, ешь да умней, ешь!
Хлеб этой жизни вкусен, кровав и свеж.