«Они будут помнить то, что нас продавали, а не то, что мы были сильными. Они будут помнить то, что нас покупали, а не то, что мы были смелыми».

____________________________________Уильям Прескотт — бывший раб.



Трагедия трансатлантической работорговли, которая стала одной из самых мрачных страниц в человеческой истории, продолжалась в течение 400 лет, несмотря на активное сопротивление со стороны миллионов порабощенных народов.

Трансатлантическая работорговля, которую часто называют

Читать дальше →

Ми тримаємось за руки
в час стихійної негоди —
в час, коли сміття — перуки
й хто якої там породи.

Всі ми — сироти природи,
Божі іскри потенційні,
та частіше — ідіоти,
ідіоти професійні.

Лежебоки, мертве м'ясо.
В час, коли перука = рабство,
ми самці, але без сім'я.
Ми гравці, але без ім'я.

Я б хотів злетіти вище,
загніздитись у верхів'ях.
Я не вірю в краще нижче
і у те що у повір'ях.

Ширше відкриваю очі.
Так, сильніше бруд летить.
Але ж він лише лоскоче,
прожену його за мить.

Відшукаю попідтинням
тих сиріт, котрих забули.
Зате в них між жаботинням
ще лишилося минуле.

21:07 13.12.2010

Прежде, чем начать пространный монолог об одиночестве, хотелось бы ответить на вопрос: «Почему я одинок?» или «Кто я?». Если социально, то гопник, то есть выходец из рабочей среды, с окраины города, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Я не имею высшего образования, но окончил ПТУ, поэтому мне хватает благоразумия не считать себя человеком образованным и, тем более, ученым. Все, что я могу - это попытаться сказать не «о чем-то», но «что-то». Если же я решу презентовать себя в области духовной, то я христианин, безусловно, философ отчасти и поэт временами. То есть моё желание познать то, что лежит вне рамок мира человеческого, больше моего желания остаться в этих пределах. Это говорит скорее о моем мистическом отношении к жизни, к Христу, к свободе, чем об отношении магическом. Моё одиночество стало осмысленным ближе к двадцати годам. До этого оно присутствовало, но умом идентифицировано не было. И, слава Богу. Ибо сосотояние юношеского максимализма и без того обременительно. Так что же такое одиночество в моем контексте? Или, если хотите, моё одиночество. Поначалу это вполне невинное чувство собственной избранности, чувство комфортное, питающее тщеславие и до поры не налагающее ответственности. Гипертрофированное эго, смешанное с интуицией и, Бог знает, с чем еще. Потом, по мере моего взросления, одиночество стало приобретать характер всё более осмысленный и от того более пагубный. Я начал искать людей. У меня возникла необходимость в общении, зачастую общении наносном, лицемерном, фундаментом которого явилась страсть к саморазрушению и, что важнее, страх перед физическим одиночеством. В какой-то момент я сделался существом человекозависимым, перестал заглядывать в себя и, словно бы расстворился в массовом сознании, точнее безсознательности, толпы. Мне неинтересно с собой, но интересно с людьми. Дальше мне сделалась безинтересна толпа, но интерес к себе не вернулся. Но так жить сложно, и потому что-то во мне, не особо со мной согласуясь, породило Марию. Она стала моим золотым тельцом, моим идолом, мысли о котором и общение с которым избавляли меня от одиночества, и я мог считать себя человеком и жить. Вышло печальное безвекторное движение, сначала я стал проекцией своей псевдоизбранности, что сделало меня одиноким и чуждым относительно общества, потом я переменился и превратился в часть общества, точнее – толпы, и стал одинок относительно самого себя, затем я отверг толпу и подчинил себя кумиру, став чуждым внутренне как толпе, так и себе самому. В конце концов, мою душу наполнила ненависть к себе же самой. Иногда, я сидел в подъезде и резал себя ножом, и бил по лицу, и рвал волосы, и выл, и страшно рычал, царапая стены и разбивая о них кулаки. Мой идол отказался выполнять свою функцию, переехал в иной город и оборвал отношения бесповоротно. Одиночество набросилось на меня тут же и задало мне ту еще трепку. Вскоре сосотоялось моё знакомство с Хищником. Жестким, нечистым на руку бизнесменом, который избавил меня от одиночества. Я прислуживал ему, исполняя обязанности «шестерки» или, как говаривал незабвенный Остап, «обязанности прислуги за всё». Помню сцену, когда я проштрафился и должен был встать на колени и молить о прощении. Горячее чувство стыда и холодный кафельный пол, холодивший колени. Тогда этот контраст показался мне забавным и символичным. Хищник часто поколачивал меня, часто унижал. Но все же мы были напарники, и остальной люд меня уважал и побаивался. Что же до стояния на коленях и отеческих подзатыльников, так сам виноват. И все бы ничего, но произошел коллапс. Однажды ко мне пришло откровение. Всякое неодиночество в моем понимании, то есть субьективно, является обьективным рабством. Я не желал быть одиноким, но я не желал быть рабом. Ощущение пушки, которая выстрелила сама в себя. Меня разорвало, и механизм саморазрушения включился и заработал мощно. Даже очень мощно. С Хищником было разорвано, но не покончено. Вся моя жизнь, окружающий мир, системы, идеи, люди, всё предстало в совершенно ином виде. Я много пил, употреблял наркотики, жил на улице и бунтовал. Против милиции, банков, бандитов, против мира в общем и общества в частности. Бунтовал вовсе не ради результата, но ради бунта. Бунт стал единственной формой существования, в которой борьба моего одиночества (невыносимо – выносимого) и неодиночества (выносимо – невыносимого) сходила на нет. Бунт консолидировал меня, собирал из частей в целое, направлял к чему–то, что экзистенциалисты могли бы назвать свободой. Бунт уводил меня из мира человеческого и даже страх обращал в удовольствие, ибо против него тоже можно бунтовать. Именно бунт привел меня сначала в подъезд, потом прочно закрепил на обочине материальной жизни и под занавес решил увести за край. Я видел море, раскинувшееся в середине Урала, я хотел слиться с ним посредством выхода с балкона. Я видел Джима Моррисона, я слышал, как звезды читали стихи Иосифа Бродского. Я любил грибы ЛСД и бунт, в котором обрел истину. Вскоре, однако, произошел очередной коллапс. Исчезла сила. Я не мог больше бунтовать, просто не мог. Ни физически, ни душевно, ни как- то еще. Я, раздавленный и голодный, лежал на бетонной лестнице и не имел сил даже на вскрытие вен. Одиночество и неодиночесто, сшибаясь в моем несчастном теле, сжирали моё «Я», насилуя его попеременно. Не знаю как, но я сумел вылезти на улицу. Там, в светлом мире, я встретил Девушку. Она была необыкновенна, она любила меня. Она ушла из дома, пойдя против воли семьи, и ночевала в подъезде вместе со мной. Она пила горькую водку разбавленную сладким соком. Странно, но ее присутствие уводило меня от чувствования внутренней войны, и я глядел на одиночество и неодиночество по-другому. Как на процессы протекающие не во мне, как на реку, в которой ты вроде бы стоишь, причем по пояс, но все же не пренадлежишь ей. Я пытался заразить Девушку своими идеями, своим мироощущением, но она не заражалась. Её поразительный иммунитет был обусловлен, я осознал это вскоре, любовью. Наш союз креп и становился глубже. Так вышло, что вскоре мы вместе, взявшись за руки, как новые Адам и Ева, пришли к Христу, то есть стали Его учениками. И уже во Христе проблематика неодиночества и одиночества решилась в пользу любви, когда все позволительно, но ничто не должно тобой обладать. Иными словами, одиночество в толпе – это бессознательное рабство, неодиночество – это рабство в той или иной степени сознательное, одиночество, как бунт – это вечное стремление скинуть кандалы и оковы, но опять-таки оковы раба. И только любовь – свобода свободного изначально, вне Христа наличие которой, по сути, не возможно. Ибо характер свободы иррационален и сверхестественен, тогда как именно попытки постигнуть сверхестественное при помощи естественной философии и прозаического разума привели меня к краху, из которого я воскрес фениксом, точнее был воскрешён. Все изложенное выше является фактом, во всяком случае, в одной конкретной жизни. В моей.

Читать дальше →

Ми тримаємось за руки
в час стихійної негоди —
в час, коли сміття — перуки
й хто якої там породи.

Всі ми — сироти природи,
Божі іскри потенційні,
та частіше — ідіоти,
ідіоти професійні.

Лежебоки, мертве м'ясо.
В час, коли перука = рабство,
ми самці, але без сім'я.
Ми гравці, але без ім'я.

Я б хотів злетіти вище,
загніздитись у верхів'ях.
Я не вірю в краще нижче
і у те що у повір'ях.

Ширше відкриваю очі.
Так, сильніше бруд летить.
Але ж він лише лоскоче,
прожену його за мить.

Відшукаю попідтинням
тих сиріт, котрих забули.
Зате в них між жаботинням
ще лишилося минуле.

— 13.12.2010

Рассмотрим ещё один глобально-индивидуальный жизненный парадокс.
Каждый желает свободы. И тот, кто борется, возможно, её получит. Но не так всё просто. Раб, борется за свою независимость. Но за независимость от других рабов. И тем не менее, Господин остаётся один для всех. Просто, раб из общей камеры перебрался в свою независимую личную. И теперь некому помочь ночью отбить атаку запущеных крыс.
Все борются за свою независимость. Но тем больше теряется общая.

Человек – раб своего желания. Мы говорим «я хочу есть!» — и едим, «я хочу пить!» — и пьём. И почти не задумываемся над э тим. Всё это – в порядке вещей. Даже если человек добился наибольшей возможной свободы, то он добился её от всего, кроме своего желания быть свободным. Соответственно, можно сказать, что человек – это его желания. Или просто: человек – это желания. Чьи – следующий вопрос.
Тот, кто ограничивает себя в желаниях или не удовлетворяет их, возможно, выбирается из их тугого ошейника, но тогда он попадает в другое рабство – рабство чужих действий (считайте, тоже желаний), которое несомненно есть более явным. Так поступают, к примеру, фанатики христианства.

Каждый желает свободы.
И тот, кто борется, возможно, её получит. Но не так всё просто.
Раб борется за свою независимость. Но за независимость от других рабов. И тем не менее, Господин остаётся один для всех. Просто, раб из общей камеры перебрался в свою независимую личную.
И теперь некому помочь ночью отбить атаку запущеных крыс.

Все борются за свою независимость. Но тем больше теряется общая.

От заката до рассвета,
от рассвета до заката,
кто с мотыгой, кто с лопатой —
рабы пашут на планете.

Надзиратели всё смотрят,
где, в кого бы пустить пулю…
Оловянную, литую ль?..
Да не важно, ведь одобрят.

Я спросил раба младого,
что ты хочешь? Он ответил,
что желает лишь свободы.
Его взор мечтал о свете.

И вот, с новым утром, рано
рьяно раб вновь гневом сыпет,
норовит отбросить цепи,
показать всем свои раны.

Я спросил его ещё раз,
а зачем тебе свобода?
С ею что ты будешь делать?
И не смог он мне ответить…

От заката до рассвета,
от рассвета до заката,
кто с секирой, кто с лопатой —
рабы пашут на планете.

Надзиратели всё смотрят,
где, в кого бы пустить пулю…
Оловянную, литую ль?..
Да не важно, ведь одобрят.

Я спросил раба младого,
что ты хочешь? Он ответил,
что желает лишь свободы.
Его взор мечтал о свете.

И вот, с новым утром, рано
рьяно раб вновь гневом сыпет,
норовит отбросить цепи,
показать всем свои раны.

Я спросил его ещё раз,
а зачем тебе свобода?
С ею что ты будешь делать?
И не смог он мне ответить…